Оксана швырнула на стол мятую квитанцию так, что та скользнула по клеёнке и упала на пол. Руки дрожали, голос срывался на визг.
— Твоя родня мне никто! Ты понял! Ни рубля ты не будешь им давать, пока я не разрешу!
Толя застыл у окна, глядя в темноту за стеклом. Плечи напряглись, челюсть сжалась. Он слышал эти слова, но будто сквозь вату, через стену непонимания.
— Оксан, ну при чём тут...
— При чём?! — она принесла из прихожей свою зимнюю куртку, выцветшую, с заплаткой на рукаве. — Вот при чём! Третий год хожу в этом тряпье! А ты… ты раздаёшь направо и налево всем, кто пальцем поманит!
Куртка полетела на стол. Оксана прошлась по кухне, словно загнанный зверь в клетке. Волосы растрепались, глаза горели лихорадочным блеском.
— Секция для племянников, — выплюнула она. — Секция! Мы сами еле концы с концами сводим, а он детям своей сестрицы на спорт раскошеливается!
Толя обернулся. Лицо его было бледным, губы поджаты.
— Это же дети. Им нужно развиваться, заниматься чем-то. Людка одна воспитывает двоих, ей тяжело...
— А нам легко?! — Оксана ударила ладонью по столу. — У нас самих ребёнок! Твой сын, между прочим! Или ты забыл?
— Не кричи так, Димку разбудишь.
— Пусть слышит, какой у него отец заботливый! Для всех, кроме собственной семьи!
Толя шагнул к ней, протянул руку, но Оксана отшатнулась, прижавшись спиной к холодильнику.
— Я даю только на самое необходимое, — голос его звучал глухо, устало. — Мама заболела, ей лекарства нужны. Людка...
— Людка, Людка! — передразнила Оксана. — Твоя сестричка прекрасно умеет давить на жалость! И мать твоя тоже! Они манипулируют тобой, а ты ведёшься, как мальчишка!
— Это моя семья.
— А я кто? — голос Оксаны сорвался на шёпот, в котором звучала боль. — А Дима кто? Мы что, чужие тебе?
Толя молчал. Он смотрел в пол, на упавшую квитанцию. Цифры расплывались перед глазами.
— Я веду наш бюджет, — продолжала Оксана, чуть тише, но каждое слово было как удар. — Я знаю, сколько у нас денег. Я знаю, на что хватает, а на что нет. Я считаю каждую копейку, чтобы хоть как-то прожить до зарплаты. А ты? Ты просто раздаёшь! Кто попросит, тому и дал!
— Я же зарабатываю эти деньги, — тихо сказал Толя.
— Мы! — выкрикнула Оксана. — Мы зарабатываем! Мы семья, или я ошибаюсь? Это наши общие деньги, на нашу общую жизнь, на нашего общего ребёнка!
Она подошла ближе, заглянула ему в глаза.
— Ты понимаешь, что будет дальше? Ты понимаешь, что скоро нам самим на еду хватать перестанет? А ты всё будешь раздавать, раздавать... Собственную семью содержать будет не на что, если ты продолжишь в том же духе!
— Ты преувеличиваешь.
— Я преувеличиваю?! — Оксана рванула к столу, схватила тетрадь, в которой вела записи. — Вот! Смотри! За этот месяц ты матери дал, сестре дал, потом опять матери! Складывай! Это же почти треть зарплаты!
Толя взял тетрадь, пробежал глазами по строчкам. Цифры выстраивались в неприятную правду. Он положил тетрадь обратно, провёл рукой по лицу.
— Они попросили на лекарства. Мама больная, ей действительно нужно...
— А мне что нужно? — перебила Оксана. — Мне просить у тебя, умолять, чтобы ты купил мне нормальную куртку? Выпрашивать, как попрошайка?
— При чём здесь куртка? Весна скоро, обойдёшься...
Оксана застыла. Лицо её побелело.
— Обойдусь, — медленно повторила она. — Весна скоро. Значит, я могу обойтись. А твоя родня обойтись не может, да?
— Оксан, ну не передёргивай...
— Я передёргиваю? Это ты, Толя, живёшь в каком-то своём мире! В мире, где родные должны помогать друг другу в трудную минуту! Только почему-то помогаешь только ты! А они что, помогают нам? Когда ты в больнице лежал, кто к тебе пришёл? Кто денег предложил? Никто!
— Людка сама с детьми...
— Хватит их оправдывать! — Оксана сорвалась опять. — Твоя сестра прекрасно устроилась! Ей зачем работать больше, зачем напрягаться, если есть братик, который всегда даст! Всегда поможет! Племянникам на секцию, ей на продукты, на одежду... Она же знает, что ты откажешь!
— Она одна двоих растит...
— И пусть растит! Как все нормальные люди! Как мы с тобой! Или мы особенные? Нам можно жить впроголодь, а они должны ни в чём себе отказывать?
Толя сел на стул, тяжело опустился, будто все силы разом покинули его.
— Я просто хочу помочь, — сказал он устало. — Это же моя семья, моя мать, моя сестра...
— А я? — Оксана присела рядом, взяла его за руку. Голос стал мягче, но в нём звучала отчаянная мольба. — Толя, я твоя жена. Дима твой сын. Мы твоя семья. Главная семья. Или я чего-то понимаю?
Он посмотрел на неё. В её глазах стояли слёзы.
— Я каждый день борюсь за то, чтобы мы выжили, — продолжала она. — Я считаю копейки. Я отказываюсь от косметики, от новой одежды, от кофе с подругами. Я экономлю на всём. А ты раздаёшь деньги направо и налево. И они принимают, принимают, принимают... Им всё мало!
— Они действительно нуждаются...
— Они могут справиться сами! — Оксана резко встала. — Твоя мать получает пенсию. Твоя сестра работает. Они просто привыкли, что ты даёшь! Они манипулируют тобой! Позвонит мама, пожалуется на здоровье, и ты уже несёшься с деньгами. Позвонит Людка, расскажет, как тяжело, и ты опять достаёшь кошелёк!
— Это же родные люди...
— Родные должны уметь жить по средствам! — отрезала Оксана. — Они взрослые люди! Пусть учатся планировать бюджет, экономить, искать дополнительный заработок! А ты им даёшь и даёшь... Ты их приучил! Приучил к тому, что можно жить за твой счёт!
Толя встал, подошёл к окну. За стеклом в тёмном небе проступали редкие звёзды. Он чувствовал себя разорванным надвое. С одной стороны, жена, с другой, мать и сестра. Обе стороны тянули, требовали, обвиняли.
— Я просто хочу помочь, — повторил он беспомощно.
— Помогай своей семье! — Оксана подошла сзади, положила руку ему на плечо. — Толя, послушай меня. Если ты продолжишь раздавать деньги, мы погрязнем в долгах. Мы сами будем просить у кого-то. Ты этого хочешь?
— Нет, конечно...
— Тогда прекрати. Пожалуйста. Я прошу тебя. Нет, я требую. С сегодняшнего дня ни копейки никому без моего разрешения. Ты понял?
Он обернулся, посмотрел на неё. Лицо Оксаны было решительным, непреклонным.
— Но если маме действительно понадобится...
— Я разберусь! — перебила она. — Я посмотрю, на что ей деньги, сколько нужно, действительно ли необходимо. И решу, можем мы дать или нет. Но решать буду я. Потому что ты дашь, и мы потом сидеть без денег будем. А расхлёбывать мне!
Толя молчал. В груди клокотало возмущение, обида, но он понимал, что жена права. Он действительно давал всем, кто просил. Не думая, не считая. Просто давал, потому что так правильно, так должно быть. Родные должны помогать.
— Твоя родня мне никто, — повторила Оксана тише, но твёрже. — Ты понял? Ни рубля ты не будешь им давать, пока я не разрешу. Это мои условия. Либо ты их принимаешь, либо... либо я не знаю, что делать дальше.
— Оксан...
— Я серьёзно, Толя. Я устала бороться. Я устала экономить на себе, на ребёнке, а потом узнавать, что ты опять кому-то дал. Это должно прекратиться. Сейчас.
Он смотрел на неё долго, молча. Потом медленно кивнул.
— Хорошо, — выдавил он. — Как скажешь.
Оксана выдохнула, будто сбросила тяжкий груз. Она шагнула к нему, обняла.
— Прости, что кричала, — прошептала она. — Но ты меня доводишь. Ты же понимаешь?
— Понимаю, — ответил Толя, но голос его звучал пусто.
Они стояли обнявшись посреди кухни. За стеной тихонько заворочался Дима, что-то пробормотал во сне и затих. Оксана прижалась сильнее, чувствуя, как колотится сердце мужа.
— Они научатся жить сами, — сказала она. — Увидишь. Им просто пора повзрослеть. Перестать надеяться на тебя. Найти выход. Твоя мать может попросить помощь у знакомых, у государства. Твоя сестра может найти подработку, экономить, отказаться от чего-то. Люди справляются и в худших ситуациях.
— Наверное, — глухо согласился Толя.
Но внутри у него всё сжималось. Он представлял, как позвонит мама, попросит на лекарства, а он скажет: «Нет, извини, я больше не могу». Представлял голос сестры: «Толя, ну помоги, пожалуйста», а он ответит: «Обратись к кому-нибудь ещё». И эти картины терзали его, разрывали изнутри.
— Всё будет хорошо, — шепнула Оксана, отстраняясь. — Ты увидишь. Мы справимся. Вместе.
Она взяла свою куртку, повесила в коридоре, вернулась. Толя стоял у окна, глядя в темноту. В душе у него боролись два чувства, вина и облегчение. Вина перед матерью и сестрой. Облегчение оттого, что жена взяла ответственность на себя, что теперь можно будет сказать: «Извините, решаем вдвоём, я сам не могу».
Но облегчение это было горьким.
— Ложись спать, — позвала Оксана из спальни. — Завтра на работу рано.
— Сейчас, — отозвался он.
Толя ещё постоял у окна, потом медленно пошёл в комнату. Лёг рядом с женой, уставился в потолок. Оксана повернулась к нему, положила голову на плечо.
— Спасибо, что понял, — прошептала она. — Я знаю, тебе тяжело. Но так правильно. Поверь мне.
— Верю, — сказал Толя.
Но сон к нему не шёл. Он лежал в темноте, слушал дыхание жены, сопение сына из детской кроватки в углу. И думал о матери, о сестре, о том, как объяснит им, что больше помогать не сможет. Что жена запретила. Что у них самих денег впритык.
А утром зазвонил телефон. Людка.
— Толь, привет, — голос сестры звучал устало. — Слушай, у меня тут ситуация… Старшему ботинки нужны, прям срочно, а зарплату только через неделю дают. Ты можешь подкинуть немного? Я потом верну, честно.
Толя сжал телефон, взглянул на Оксану, которая уже проснулась и смотрела на него пристально.
— Людк, я… я не могу сейчас, — выдавил он. — Извини.
Пауза. Недоумение в голосе сестры.
— Как не можешь? Толь, ну что случилось? У тебя что-то стряслось?
— Нет, просто… у нас самих сейчас туго. Мы с Оксаной решили, что пока не сможем помогать.
— Ты серьёзно? — в голосе Людки прозвучала обида. — Толь, это же ребёнку! Ботинки! Он в школу ходит!
— Я понимаю, но…
— Да что ты понимаешь! — сестра повысила голос. — Ты же брат мне! Ты же всегда помогал!
— Людка, извини…
Она бросила трубку. Толя опустил телефон, посмотрел на жену.
— Видишь? — сказала Оксана спокойно. — Манипуляция. Давление на жалость. Она даже не спросила, почему тебе тяжело. Только о себе.
Толя кивнул, но внутри всё горело. Он встал, оделся, ушёл на работу молча.
День прошёл в тумане. Вечером позвонила мать.
— Толечка, сынок, у меня таблетки закончились, а пенсия уже вся ушла на коммуналку. Ты не мог бы…
— Мам, я сейчас не могу, — перебил он, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — У нас самих трудности.
— Какие трудности? Сынок, что случилось?
— Просто… мы решили пока экономить.
— Экономить? — голос матери дрогнул. — Толя, я же на лекарства… Мне без них плохо…
— Мам, ты можешь попросить у кого-то ещё. Или в поликлинике бесплатные выписать.
— У кого просить? У меня никого нет, кроме тебя! А в поликлинике очереди, долго ждать… Толь, ну неужели тебе жалко для матери?
— Мам, не так… Просто…
Он не смог продолжить. Положил трубку. Сел, уткнулся лицом в ладони.
Домой вернулся поздно. Оксана встретила с ужином, но он есть не стал. Сидел молча, смотрел в одну точку.
— Звонили? — спросила жена.
Он кивнул.
— И что ты сказал?
— Сказал, что не могу.
Оксана подошла, обняла его сзади.
— Молодец. Знаю, тебе тяжело. Но это правильно. Они привыкнут. Найдут выход.
Толя ничего не ответил. Он сидел, чувствуя тяжесть на сердце, и думал о том, что родные люди теперь считают его предателем. А жена, его самый близкий человек, гладит по плечу и говорит, что всё правильно.
И он понимал, что она права. Понимал, что свою семью надо ставить на первое место. Понимал, что мать и сестра действительно манипулируют, привыкли жить за его счёт.
Но понимание это не делало легче. Оно не убирало чувство вины, не заглушало голос в голове, твердивший: «Ты предал их. Ты бросил своих».
— Всё наладится, — шептала Оксана. — Увидишь. Скоро всё наладится.
Толя кивнул, но в глубине души знал, что теперь ничего уже не будет, как прежде. Что-то сломалось, треснуло, рассыпалось. И склеить обратно уже невозможно.