Книга попалась ей в магазине, который тогда еще назывался букинистическим, а теперь назывался бы секонд-хендом для чтения. Стояла на нижней полке, между сборником рецептов из кабачковой икры и романом про девушку, которая случайно вышла замуж за миллионера. Корешок был потрепан, цвет выгоревший, бледно-розовый, и Лена взяла её чисто из любопытства, потому что на обложке крупными буквами значилось что-то вроде «Оживи покойника. Полное руководство для жен, которых перестали устраивать в постели». Перевод был, вероятно, англицкий, потому что вместо «бревна» стояло какое-то непонятное слово, а Лена в десятом классе английский знала слабо, но суть уловила мгновенно. Она тогда вообще всё улавливала мгновенно. Быстрая была, шустрая, с короткой стрижкой и глазами, которые постоянно бегали по сторонам, как будто искали, где бы ещё что-то рассмотреть до того, как остальные заметят.
Дома она прочитала книжицу за два вечера, лёжа на животе на своём узком диване, подперев подбородок ладонями и поплевывая в сторону упавших на пол волос. Мама считала, что дочь делает домашнее задание, потому что за стеной шумел телевизор, а папа не приходил с работы ещё до девяти. Книга была написана с той особенной серьёзностью, с которой американские женщины середины прошлого века писали о вещах, от которых советские женщины бы покраснели даже в темноте. Там были главы. Разделы. Подразделы. Схемы. Рисунки с пунктирными линиями, показывающими, куда именно направлять усилия. Один способ Лена пропустила мимо ушей, второй показался странным, третий откровенно испугал, а вот четвёртый она зачитала трижды, потом закрыла книгу, посмотрела в потолок и подумала: «А ведь это гениально».
Суть заключалась в следующем. Предлагалось спрятать под кроватью, примерно на уровне середины матраса, плоскую тарелку со льдом. Дождаться момента, когда муж, устав от рутины и привычности, начнёт с тяжёлым вздохом приближаться к развязке, и в эту самую секунду, не предупреждая, не спрашивая, не переглядываясь, придавить ладонью со льдом то место, которое в книге называлось эвфемизмом «его самые уязвимые точки». Автор клялся, что происходит мгновенный выброс адреналина, что сосуды сужаются и тут же расширяются, что результат превосходит всё, что супруга видела за годы брака, и что муж после этого смотрит на жену с тем самым выражением, которое скульпторы эпохи Возрождения пытались запечатлеть в бронзе. Лена не знала, какое именно выражение имели в виду скульпторы эпохи Возрождения, потому что на недавно прошедшей экскурсии в Эрмитаж она больше смотрела на голубей за окном, но сама механика процесса её поразила. Это было как фокус. Как химический опыт на уроке, когда учитель капнёт одну каплю в пробирку, и жидкость вдруг станет малиновой.
Лена не была замужем. Лена вообще не думала о замужестве в шестнадцать лет, потому что замужние женщины в её представлении носили халаты и ругались из-за того, что муж снова оставил мокрые носки на полу. Но у Лены был Серёга. Серёга учился в соседней школе, носил кожаную куртку, которая пахла бензином и чем-то ещё, чего Лена не могла назвать, но от чего у неё перехватывало дыхание. Серёга курил «Кент» за гаражами и однажды поцеловал её так, что у неё закружилась голова, и она еле доехала домой на автобусе, ухватившись за поручень обеими руками, хотя обычно стояла свободно, читая объявления над окнами. Серёга был её первым и пока единственным, и Лена относилась к этому обстоятельству с той серьёзностью, с какой другие относятся к поступлению в университет. Она читала статьи. Она задавала подруге Машке вопросы, от которых Машка краснела и говорила «лен, ты чего», а потом всё-таки отвечала шёпотом. Она вообще ко всему подходила основательно.
И вот теперь у неё был план.
Проблема заключалась в том, что Серёга не был из тех парней, которых можно было заранее пригласить в кровать с заранее спрятанной под ней тарелкой. Серёга был непредсказуем. Он вообще жил в состоянии какого-то перманентного движения, как будто внутри него сидел моторчик, и этот моторчик никогда не выключался. Они могли начать на кухне, потом переместиться в коридор, потом оказаться на балконе, потому что Серёге вдруг нравился вид ночных фонарей, а потом и вовсе закончить в прихожей, прижавшись к стене, на которой висел ковёр с оленями. Лена однажды подумала, что если бы Серёге сказали, что можно заниматься этим только в одной определённой позе в одной определённой комнате, он бы, наверное, умер от скуки на следующий же день. Он был как кот, который не может пройти мимо коробки и обязательно залезет в неё, хотя ему там неудобно. Только коробкой в данном случае была вся квартира.
Поэтому Лена долго думала и пришла к выводу, что единственный способ реализовать план — стать раком. Она терпеть не могла эту позу. Нехорошо звучало, неудобно ощущалось, и вообще казалось унизительным, хотя она никогда не произносила этого слова вслух и даже перед собой стыдилась такой мысли. Но в данном случае поза решала сразу две задачи. Во-первых, она фиксировала Серёгу в одном месте, потому что в этой позиции он всё-таки был более-менее привязан к точке пространства. Во-вторых, тарелка со льдом стояла прямо рядом, на полу, укрытая полотенцем, и Лена могла дотянуться до неё одной рукой, не привлекая внимания. Она репетировала дома, на диване, вытягивая руку вниз и нащупывая воображаемую тарелку. Получалось. Неуклюже, но получалось.
День был выбран субботний. Родители Серёги уехали на дачу, что случалось редко, потому что отец Серёги вообще не любил дачу и считал, что нормальный мужчина проводит выходные на диване, а не в земле копается. Но на этот раз мать победила, и Серёга позвонил Лене в три часа дня и сказал тоном человека, который сообщает о важном историческом событии: «Они уехали. Приезжай». Лена накопила лед из двух формочек в пакете в морозилке, сложила кубики в плоскую голубую тарелку, которая когда-то принадлежала её бабушке, завернула тарелку в полотенце, положила в пакет, а пакет — в рюкзак, сверху закинув учебник алгебры для конспирации. Мама спросила, куда она идёт. Лена сказала, что к Машке делать проект по литературе. Мама кивнула и вернулась к плите, где тушила что-то, от чего пахло лавровым листом.
Квартира Серёги была стандартная хрущёвка на третьем этаже, с обоями в цветочек, которые были наклеены ещё при заселении, и с балконом, застеклённым плёнкой, от которой в房间里 стоял зеленоватый полумрак. Лена сразу пошла в комнату, скинула рюкзак, достала тарелку и поставила её у кровати, аккуратно прикрыв полотенцем. Серёга лежал на кровати в тех же джинсах, в которых пришёл из школы, и курил, пуская дым к потолку. На тумбочке стояла пол-бутылки водки и два пластиковых стакана. Лена не пила водку вообще и в этот раз тоже не стала, но Серёга выпил, видно было, уже прилично, потому что глаза у него были стеклянные и красные по краям, а движения стали чуть замедленными, как у человека, который находится под водой.
Они начали. Серёга, как обычно, начал уверенно и агрессивно, потом начал уставать, потом начал тяжелее дышать, и Лена понимала, что процесс идёт к той самой развязке, о которой писала книга. Она лежала в позе, которую ненавидела, и смотрела в стену, на которой висел плакат с какой-то рок-группой, и думала только о том, когда именно нужно сделать движение. Не слишком рано, потому что тогда всё потеряет смысл. Не слишком поздно, потому что тогда будет просто холодно и странно. В книге говорилось «в момент максимального напряжения». Лена пыталась определить этот момент по дыханию Серёги. Дыхание становилось рваным. Прерывистым. Вот сейчас, казалось ей, или ещё нет?
Она стонала. Это была часть плана, потому что стоны должны были заглушить возможный шорох, когда она будет доставать тарелку. Но стонала она, честно говоря, ещё и потому, что Серёге нравилось, и она к этому привыкла. Стоны были громкие, театральные, немного наигранные, и они разносились по хрущёвке с той особенной акустикой, которую имеют панельные стены, когда за ними тишина. Соседи Серёги, две бабушки на первом этаже, привыкшие к тишине после девяти вечера, наверняка слышали всё, но Лена об этом не думала, потому что в этот момент её рука, правая, скользнула вниз, нащупала полотенце, приподняла край, и пальцы коснулись льда. Холод был резкий, обжигающий, и пальцы на секунду онемели. Она зачерпнула пригоршню кубиков, сжала ладонь, и ледяная вода потекла по запястью, но она уже не чувствовала, потому что адреналин, её собственный адреналин, заблокировал всё остальное.
Она ударила.
И вот тут началось то, чего в книге не было написано. Во-первых, лёд был кубический. Обычные кубики из формочки, у каждого из которых, как знает любой человек, который хоть раз доставал их из пластикового контейнера, восемь углов, и каждый из этих углов — маленькая, но настоящая колючка. Идеально гладкий лёд бывает либо в дорогих ресторанах, либо в фантазиях авторов подобных книг. В реальности лёд колется, царапает, впивается в кожу, и если сжать его в ладони, то ощущаешь, будто держишь горсть стеклянных осколков. Лена этого не учла, потому что Лена никогда раньше не держала лёд в ладони дольше, чем чтобы бросить его в стакан с соком.
Во-вторых, она не учла, что одна её рука всё это время служила опорой, потому что поза предполагала опору на обе руки, а одна рука была занята льдом. И когда она взмахнула, перенеся вес на оставшуюся опорную руку, эта рука скользнула по простыне. Простыня была гладкая, наволочка тоже гладкая, и ладонь поплыла, и Лена вместо аккуратного прикладывания сделала что-то среднее между ударом и тычком, причём с силой, которую придало ей падение.
Звук, который издал Серёга, не поддавался описанию. Это не был крик, потому что крик — это человеческое, осмысленное, направленное向外 действие. Это было что-то животное, первобытное, такое, от чего у Лены мгновенно выпрямились волосы на затылке и внутри всё сжалось, как будто кто-то сдавил её желудок холодной рукой. Этот звук прошёл через стены, через открытую форточку, через двор, и бабушки, которые в этот момент сидели на скамейке у подъезда и обсуждали сериал, по рассказам Маши, одновременно перекрестились. Потом одна из них сказала: «Что это было?» А вторая ответила: «Молись, Зина, молчи». И они помолчали.
Серёга рухнул. Просто рухнул, как дерево, которое пилили долго и наконец дорубили. Летел он, кажется, целую вечность, хотя на самом деле всё произошло за долю секунды. Ударился о пол, об матрас, обо что-то ещё, Лена не разобрала, потому что сама в этот момент упала на живот и лежала, вжавшись лицом в подушку, и думала только одно: «Я его убила. Я убила человека. Меня посадят». Сердце колотилось так, что казалось, его слышно на улице. Лёд вытек из ладони, растёкся по простыне, и Лена ощущала этот холод под грудью, как пятно крови в детективах, которые она любила читать.
Серёга лежал неподвижно. Потом зашевелился. Потом поднялся, и Лена увидела его лицо, и ей стало страшно, потому что лицо было белое, совсем белое, как мел, а губы сжаты в линию. Он стоял посреди комнаты, в тех же джинсах, которые теперь были расстёгнуты, и смотрел на Лену, и в этом взгляде не было ничего, что она могла бы прочитать. Ни злости, ни боли, ни удивления. Пустота. Как будто Серёга на секунду ушёл куда-то внутрь себя и запер дверь.
Лена сказала: «Серёжа». Он не ответил. Она сказала: «Серёжа, это я, Лена». Он моргнул, как будто возвращаясь откуда-то издалека. Потом他说: «Оденься». И голос был ровный, спокойный, такой, каким он говорил в школе, когда отвечал у доски. Лена оделась. Серёга оделся. Они сидели на кухне и пили чай, и между ними стояла тишина, которая была громче любого крика. Лена хотела объяснить, хотела рассказать про книгу, про тарелку, про то, что она хотела как лучше, но рот не открывался, как будто кто-то залил ему цемент. Серёга допил чай, помыл стакан, поставил его на сушилку и сказал: «Иди домой. Меня родители скоро будут». Лена вышла. Во дворе было пусто и светло от фонаря, и бабушки ушли со скамейки, и только окурки лежали на асфальте, блестящие от росы.
Она не спала всю ночь. Лежала на диване и смотрела в потолок, и перед глазами стояло его белое лицо, и тот звук, который он издал, звучал в ушах снова и снова, как заезженная пластинка. Маша потом звонила и спрашивала, что случилось, потому что бабушки уже обросли слухами, и Лена рассказала ей всё, от начала до конца, и Маша молчала так долго, что Лена подумала, что связь оборвалась. Потом Маша сказала: «Лен, ты дура». И это было сказано не со злостью, а с каким-то тихим ужасом, от которого Лене стало ещё хуже.
Серёга не звонил три дня. Лена звала — он сбрасывал. Она написала сообщение, он прочитал и не ответил. На четвёртый день он сам позвонил и сказал, как ни в чём не бывало: «Пойдём в кино». Они пошли. Смотрели какой-то боевик, в котором всё взрывалось, и Серёга ел попкорн и смеялся в нужных местах, и Лена не понимала, притворяется он или ему действительно всё равно. Она не спросила. Она вообще никогда потом не спрашивала, потому что боялась ответа.
Прошла неделя. Они сидели на том же балконе, застеклённом плёнкой, в том же зеленоватом полумраке, и Серёга курил и смотрел на двор. Лена сидела рядом, поджав ноги, и думала, что он, наверное, прощает её, раз согласился сюда прийти, раз сидит рядом, раз не говорит ничего плохого. И тут Серёга повернул голову, затянулся, выпустил дым в сторону плёнки и сказал совершенно спокойно, даже с лёгкой улыбкой, от которой Лена почувствовала, как у неё холодеет спина:
«Знаешь, что такое катарсис?»
Лена моргнула. Она помнила это слово с урока литературы, помнила, что Аристотель что-то там говорил про трагедию и очищение через страх и сострадание, но в данный момент слово «катарсис» не связывалось в её голове ни с Аристотелем, ни с трагедией, ни с чем-либо ещё, кроме белого лица Серёги и звука, от которого перекрестились бабушки.
«Катарсис, — повторил Серёга, глядя на двор, — это полное очищение». Он затушил сигарету о подоконник, повернулся к Лене и посмотрел ей прямо в глаза. «Я мог тогда кончить и обосраться одновременно».
Лена хотела засмеяться, но не смогла. Хотела заплакать, но тоже не смогла. Она просто сидела и смотрела на Серёгу, и внутри у неё было что-то такое, чему не было названия. Не смех, не слёзы, не стыд, не облегчение. Что-то среднее между всеми этими вещами одновременно, что-то, что дрожало и переливалось, как ртуть, которую она однажды разлила в школьной лаборатории и не могла собрать, потому что капли разбегались в разные стороны, как живые. Может быть, это и был катарсис. Только она до сих пор не была уверена, хороший он или плохой.
