Олег Петрович сидел за столом и смотрел на монитор. За окном моросил мелкий ноябрьский дождь, стекая по стеклу редкими извилистыми нитями. Капли собирались в нижнем рамочном профиле, разбивались о редкие листья тополя, что еще цеплялись за голые ветви напротив. Батарея под окном теплилась слабо, едва ощутимо, и Олег Петрович подумал, что надо бы позвонить в управляющую компанию, но тут же отвлёкся. Он отвлёкся, потому что монитор требовал внимания. На синем фоне вакансии, размещённой на трёх площадках одновременно, висело нулевое количество откликов. Сутки. Целые сутки эта вакансия висела в интернете, и ни один человек не соизволил нажать кнопку «откликнуться». Олег Петрович медленно выдохнул, откинулся на спинку кресла. Кресло скрипнуло — левая ножка давно требовала смазки, но где её взять, если некому даже гаечный ключ подать. Он провёл ладонью по лицу. Щетина, небрежная, двухдневная, колола подушечки пальцев. Он её чувствовал. Ощущал каждую щетинку как маленький шип, вонзившийся в его несчастную, измученную кожу. Как же ему тяжело. Как же ему несправедливо тяжело в этом мире, полном неблагодарных людей, которые не понимают, что именно он, Олег Петрович, является тем самым мостом между хаосом и порядком. Он встал. Ноги в стоптанных тапочках ступили на холодный линолеум. Линолеум был серый, с выцветшим узором, имитирующим мрамор. Когда-то, наверное, при прежних арендаторах, он выглядел прилично. Теперь же пятна от кофе, царапины от ножек стульев и потёртость у двери делали его похожим на кожу больного, старого зверя. Олег Петрович подошёл к окну. Дождь усилился. Машины на улице ниже стояли в пробке, их фары сливались в красную и белую кашу. Кто-то там сидел, в тепле, слушал радио. А он тут, в своём кабинете, на четвёртом этаже бывшего фабричного цеха, переделанного под офисно-складское помещение, страдал. Страдал по-настоящему. Он вернулся к столу и снова сел. Пальцы коснулись клавиатуры. Пластик был холодным и слегка жирным — он давно не протирал клавиатуру, потому что некому было. Вот если бы нашёлся тот самый сотрудник, он бы и клавиатуру протёр, и пол помыл, и проводку починил, и на вахте посидел. Одним человеком. Именно это он и искал. Он перечитал текст вакансии. Високочифрованный специалист. Швея-пекарь-грузчик-охранник-электрик-уборщица в одном лице. Он сам придумал эту формулировку вчера вечером, лежа на диване в своей однокомнатной квартире на окраине, и тогда она показалась ему гениальной. Комбайн. Человек-комбайн. Один на все руки. Зачем нанимать пять человек, когда можно нанять одного и платить ему одну зарплату? Это же элементарная экономика. Олег Петрович когда-то читал книгу про оптимизацию процессов, что-то про , про бережливое производство. Книга была тонкая, с жёлтой обложкой, он купил её на рынке у за сто пятьдесят рублей. Многие вещи оттуда он забыл, но главную мысль усвоил навсегда — сокрай. Сокрай всё, что можно сократить. Возраст — не старше двадцати пяти лет. Это он тоже придумал не случайно. Молодые ещё не испорчены. Не отравлены советским наследием лени и привыкания к халяве. Они гибки, обучаемы, энергичны. А стаж — не менее пятнадцати лет. Он понимал, что кто-то может увидеть здесь противоречие. Но Олег Петрович не был глупым человеком. Он рассуждал так: если человек начал работать с десяти лет — а в деревнях так и бывает, дети помогают по хозяйству, — то к двадцати пяти у него уже пятнадцать лет стажа. Просто. Логично. Никаких противоречий. И без семьи. Это было принципиально. Семья — это отвлечение. Это звонки посреди рабочего дня, это отгулы, это больничные по уходу за ребёнком. И чтобы не баба. Он написал это с горечью, потому что опыт был горьким. Марина. Так её звали. Марина проработала у него три месяца. Три месяца она шила упаковочные мешки, убирала помещение и иногда помогала на складе. А потом пришла и сказала, что беременна. Четыре месяца. И ушла в декрет. Просто взяла и ушла. Как будто он ей не платил зарплату. Как будто он не давал ей работу, когда никто больше не брал. Предательница. С тех пор он решил — никаких женщин. Женщина на рабочем месте это бомба замедленного действия. Тик-так, тик-так, и вот она уже в декрете, а ты остался с незаконченными заказами и пустым складом. Обет целибата. Он усмехнулся, когда писал эту строчку. Он понимал, что юридически обет целибата потребовать нельзя. Но он же не юридическую консультацию размещает. Он размещает призыв души. Пусть человек сам решит. Пусть сам покажет, что он серьёзен. Потому что Олег Петрович знал — декрет может взять и отец. Да, такое сейчас бывает. Мужчины идут в отпуск по уходу за ребёнком, и закон им это позволяет. И причём не оформляя брак. Просто пришёл и сказал — ухожу. И всё. И ты опять один со своим бизнесом. А мужик тоже не подходит. Он вспомнил Серёгу. Серёга работал грузчиком-охранником прошлой зимой. Крепкий мужик, тридцать два года, бывший военный. Первые два месяца всё было нормально. А потом Серёга начал пить. Не на работе, нет. Но по утрам приходил с красными глазами, медлительный, пахнущий перегаром сквозь мятную жвачку. Олег Петрович пытался с ним поговорить. Серёга отмахивался. А потом однажды просто не пришёл. Телефон был выключен. Через неделю Олег Петрович узнал, что Серёга лежит в травмпункте с переломом ключицы, упал пьяный на льду. Так что мужики тоже ненадёжны. От хорошей жизни начнёт пить. Высшее образование. Это он требовал принципиально. Потому что человек с высшим образованием умеет думать. Умеет анализировать. Умеет читать инструкции. Два иностранных языка — потому что иногда к ним приезжают клиенты из-за рубежа. Ну, может, не часто. Может, один раз за последний год приезжал китаец, и тот вообще говорил по-английски так, что его никто не понял. Но всё равно. Два языка — это показатель интеллекта. Местная прописка. Тут логика простая — человек с пропиской не сбежит. Он привязан к месту. К квартире. К району. Он стабильный. Желательно со своим автомобилем. Олег Петрович мысленно увидел эту картину — сотрудник приезжает на своей машине, загружает в неё товар, едет в командировку. Красота. И бензин пусть сам платит. Зачем ему, Олегу Петровичу, оплачивать чьи-то транспортные расходы? График семь через ноль по двадцать четыре часа. Семь суток на объекте, потом ноль суток отдыха. Он долго думал над этим графиком. Обычные графики не подходили. Сутки через трое — мало. Двое через двое — ещё меньше. А семь через ноль — это когда человек живёт на объекте неделю, а потом уходит и приходит сразу на следующую неделю. Получается непрерывный цикл. Бизнес не останавливается ни на минуту. И зарплата — двадцать пять тысяч рублей. Он набрал эту цифру и посмотрел на неё. Двадцать пять тысяч. Для Москвы это, конечно, немного. Но он же предоставляет жильё. Ну, жильё — это сильное слово. Бытовка. Временное строение из сэндвич-панелей за забором, рядом со складом. Там есть койка, тумбочка и обогреватель. Что ещё нужно человеку? Лишние пятнадцать процентов с зарплаты за бытовку — это просто символическая плата за содержание помещения. Электричество же никто не дарит. За забором, между складом и соседним участком, где располагался авторемонт, виднелась очередь. Олег Петрович скосил глаза на окно. Нет, конечно, очереди там не было. Это он так, образно. Образно выражаясь. Но в его голове эта очередь существовала реально. Толпа людей, стоящих под дождём, мокрых, замёрзших, но терпеливо ждущих, когда их позовут на собеседование. Потому что условия — божеские. Он снова посмотрел на монитор. Бесплатные печеньки. Плюшки. Кофе и чай на кухне. Он написал это искренне, от чистого сердца. Он действительно думал о комфорте сотрудников. Кухня у них была — стол, микроволновка, электрочайник. На полке стояли коробки с печеньем, которые он покупал на оптовой базе. Плюшки приносил сосед из пекарни, иногда, по договорённости. Кофе был самый дешёвый, в пачках по сто грамм, с надписью «трёхвековой». Чай — пакетики, вода, сахар. Всё бесплатно. Ну, почти бесплатно. Он написал — сорок семь целых восемь десятых процента отчисляется из зарплаты на закупку. Он долго высчитывал эту цифру. Сорок восемь процентов — это много, это вызвало бы возмущение. Сорок семь — тоже. А вот сорок семь и восемь десятых — это выглядит как точный расчёт, как результат какого-то сложного экономического анализа. Люди видят цифру с десятичной дробью и думают — ага, тут считали, тут всё научно обосновано. На самом деле он просто взял примерную стоимость печенек, чая и кофе за месяц и разделил на двадцать пять тысяч. Получилось примерно так. Но ведь он не сорок восемь процентов списывает. Видите, он думает о комфорте. Не сорок восемь же. Три минуты на приём пищи. Он снова усмехнулся. Один час — это же безумие. Час в день, умножить на двадцать один рабочий день в месяце — это двадцать один час. Почти целый рабочий день человек просто ест. За чей счёт? За счёт бизнеса. Нет уж. Три минуты — достаточно, чтобы проглотить бутерброд и выпить кружку кофе. Не успел — голодный будешь работать. Ничего страшного. Голод повышает концентрацию. Он где-то читал про это. Или слышал. Или сам додумался. Неважно. Главное — логика железная. Локация — Москва. Но не центр, конечно. Не та Москва, где блестят витрины и парят цены. Та Москва, которая начинается за МКАДом, где складские комплексы чередуются с гаражными кооперативами, где асфальт заканчивается и начинается раскисшая осенняя грязь, где по утрам гудят дизельные генераторы. Его бизнес находился именно там, в этой другой Москве, настоящей, рабочей. И релокация на Нибиру. Это он добавил от безнадёги. Просто чтобы отсеять совсем уж скучных людей. Если человек не понимает шутки — значит, он не подходит. А если понимает — значит, у него есть чувство юмора, а значит, он переживёт любые трудности. За свой счёт, разумеется. Он снова усмехнулся. Ты же не за деньгами на работу пришёл. Тут коллектив и семья. Нужно понимать. Олег Петрович никогда не говорил этого вслух, но в глубине души он действительно верил, что его бизнес — это семья. Он был главой этой семьи. Сотрудники — детьми. И как отец требует от детей послушания, так и он требовал от них работы. А дети почему-то не хотели слушаться. Своё оборудование. Свои СИЗы. Комбинезон, перчатки, защитные очки — пусть приносит из дома. Зачем ему, Олегу Петровичу, покупать всё это? У человека дома наверняка есть старый комбинезон. Перчатки можно купить на рынке за копейки. Очки — ну,好吧, очки может и не у всех есть, но это уже его проблема. Ты же хочешь заработать. Эта фраза была его главной. Мантрой. Щитом и мечом одновременно. Ты хочешь заработать — значит, потратишься. Потратишься — значит, заработаешь. Простая арифметика. Деньги — зло. Он действительно так думал. Не полностью, конечно. Он любил деньги. Он любил считать деньги. Любил пересчитывать купюры, когда выручка была хорошей. Любил смотреть на баланс счёта. Но когда дело касалось сотрудников, деньги становились злом. Злом, от которого нужно защитить. Злом, которое лучше оставить у себя, у Олега Петровича, потому что он умеет с ним обращаться. А сотруднику деньги только навредят. Начнёт тратить. На выпивку. На развлечения. На ерунду какую-нибудь. Корова. Он вспомнил эту метафору — про корову, которую нужно больше доить и меньше кормить. Ему рассказывал её дядя Витя, когда-то, давно, на даче, сидя на крыльце с кружкой домашнего кваса. Дядя Витя держал корову. Настоящую, живую, рябую. И говорил, что если корову перекармливать, она ленится. Ест, жуёт, стоит. А если кормить поменьше — начинает суетиться, двигаться, вырабатывать энергию из внутренних резервов. И молоко лучше идёт. Олег Петрович тогда не понял этого. А сейчас понял. Сейчас это стало его философией. Бизнес — это корова. Сотрудник — это корова. Меньше корми — больше дои. Канарейку за копейку. Чтобы пела. И не ела. Он встал и прошёлся по кабинету. Шаги гулко отдавались от стен. Стены были голые, серые, с от снятых полок. Пол был грязным — он сам не убирал, потому что не мог, потому что спина болела, потому что некому было. Он подошёл к столу, взял кружку. Кофе давно остыл. На поверхности плавала плёнка, тёмная, с радужными разводами. Он сделал глоток. Холодный, горький, с привкусом пыли. Выпил. Поставил кружку обратно. Сел. Опять посмотрел на монитор. Ноль откликов. Ноль. Ни одного человека на всю Москву, на всю Россию, на весь бывший советский простор, который бы соответствовал его требованиям. Он откинулся на спинку кресла. Кресло снова скрипнуло. За окном дождь лил как будто специально для него, только для него, по его личному заказу. И Олег Петрович испытал то, что испытывал каждый раз, когда читал ноль откликов. Священную скорбь. Глубокую, почти религиозную боль праведника, которого мир не понял и не принял. Он страдал. Бедный, бедненький он. Он, создатель рабочих мест, кормилец, организатор, оптимизатор. Он, который думает о комфорте сотрудников, который не берёт сорок восемь процентов, а только сорок семь и восемь десятых. Он, который предоставляет жильё, пусть и за пятнадцать процентов, но всё же предоставляет. Он, который кормит их печеньями и поит кофе. И они — не приходят. Нация выродилась. Вот единственное объяснение. Люди стали ленивыми, избалованными, капризными. Они хотят высоких зарплат и короткого рабочего дня. Они хотят обедов на час и перерывов на чай. Они хотят СИЗы от работодателя и оплату бензина. Они не понимают, что такое настоящая работа. Что такое преданность делу. Что такое самопожертвование ради семьи, то есть ради бизнеса. От либерализма до разжигания один шаг. Он где-то слышал эту фразу. По телевизору, наверное. Или в интернете. Она ему понравилась. Звучало солидно. Значительно. Как будто он не просто владелец маленького склада за МКАДом, а мыслитель, а философ, а общественный деятель. Он набрал на клавиатуре ещё одну вакансию. Такую же. Точно такую же. Разместил на двух дополнительных площадках. И стал ждать. Дождь лил за окном. Батарея теплилась едва заметно. Ноль откликов мигало на экране. Олег Петрович ждал. Он был уверен, что где-то там, в этой выродившейся нации, есть ещё один человек, который поймёт. Который придёт. Который принесёт свой комбинезон, свои перчатки, свой чайник и свою машину. И встанет в очередь за забором. И будет молиться, чтобы его взяли. Просто нужно подождать. Просто нужно верить. Бизнес — это вера.
