Шестой год я просыпаюсь в чужой квартире. Нет, технически она наша — мы с Андреем живём здесь вместе, вот уже шесть лет, но каждая стена в этой комнате помнит только его детство и юность, а я в ней — гостья, которая задержалась слишком надолго. Родители купили ему эту однушку на окраине ещё до нашей встречи. Без ремонта. Голые стены, торчащие провода, неровный пол. За шесть лет я_obvious сделала всё, что могла: поклеила обои, купила линолеум, собрала кухонный гарнитур по дешёвым объявлениям. Свой ремонт. На свои деньги. Но ощущение чужого пространства никуда не ушло. Оно сидит в груди, как косточка от сливы, которую не можешь ни проглотить, ни выплюнуть.
Будильник звонит в пять сорок пять. Тёмный декабрьский утес за окном ничего не обещает, кроме серости и холода. Я лежу несколько секунд, вглядываясь в потолок, на котором проступает желтоватое пятно от протечки соседей сверху. В прошлом месяце они наконец починили трубу, но пятно осталось. Как всё, что когда-то испорчено — остаётся. Рядом Андрей спит. Спит глубоко, по-крепкому, как спят только люди, которым не о чем тревожиться. Ему не нужно через час отвезти ребёнка в садик. Ему не нужно через девять часов стоять за кассой. Ему не нужно думать, что положить Данилке в контейнер на обед, потому что в холодильнике остался только кусок вчерашней колбасы и половина лимона.
Я встаю. Ноги нащупывают тёплые тапочки — единственную вещь в этой квартире, которую я купила исключительно для себя, не оглядываясь на остальных. Тапочки розовые, с помпонами. Дурацкие. Мне было двадцать три года, когда я их купила, и я думала, что розовые тапочки с помпонами — это начало чего-то светлого.
На кухне включаю свет. Лампочка над раковиной мигнула дважды, прежде чем загореться. Встала. Я отмечаю — нужно купить лампочку, но тут же отмахиваюсь от мысли. В списке покупок уже девять пунктов, а зарплата через пять дней. Поставила чайник. Пока вода закипает, достаю муку, яйца, молоко. Блинчики. Данилка любит блинчики по утрам. Любит, когда они тонкие, с дырочками, и можно свернуть их трубочкой и макать в варенье. Варенье, кстати, тоже нужно купить. Последняя банка кончилась на прошлой неделе.
Я начинаю замешивать тесто, и именно в этот момент из спальни доносится голос. Сонный, раздражённый, как натянутая струна, которая вот- вот лопнет.
— Опять эта вонь на всю квартиру.
Он не кричит. Он говорит ровно, почти тихо, но от этой ровности у меня холодеет спина. Шесть лет я знаю этот тон. Он хуже крика. Крик — это эмоция, это спонтанно, это можно объяснить тем, что человек не выдержал. А вот этот ровный, сквозь зубы произнесённый голос — это продуманное, осознанное унижение.
— Блинчики для Данилки, — говорю я. Тихо. Спокойно. Как будто объясняю что-то разумному взрослому человеку.
— Мне всё равно. Воняет. Закрой дверь.
Я закрываю дверь. Не потому что он велел, а потому что действительно не хочу будить Данилку запахом жареного теста. Ребёнок спит в зале на раскладном диване. Шесть лет, и у него нет своей комнаты. Есть диван, который мы каждую вечера раскладываем, и каждое утро собираем, и я каждый раз думаю о том, что у_normal детей есть кровати с бортиками, с мягкими бортиками, за которыми они чувствуют себя в безопасности.
Данилка шевелится под одеялом. Кудрявая макушка торчит из-под края. Я подхожу, поправляю одеяло. Тёплый детский запах — молоко, сон, что-то ещё, неуловимое, только детское. Он вздыхает, и я чувствую, как внутри меня сжимается что-то живое, тёплое, болезненное. Это он. Это ради него. Только ради него.
В шесть тридцать блинчики готовы. Я ставлю тарелку на стол, накрываю полотенцем, чтобы не остыли. Чайник давно вскипел, я заварила чай в по-дешёвому термосе — ещё одна покупка с тех времён, когда я верила, что мы можем обустроить быт по чуть-чуть, шаг за шагом. Термос розовый, с белыми горошинами. Тапочки и термос. Две вещи, в которые я вложила надежду.
Из спальни — ни звука. Андрей уснул снова. Или притворяется, что уснул. Ему всё равно, что ребёнок через полчаса проснётся и будет есть блинчики один, пока я одеваюсь. Ему всё равно, что я выхожу из дома в семь и возвращаюсь в восемь, и между этими цифрами — тринадцать часов кассы, сканеров, грубых покупателей, запаха пластиковой упаковки и ног, которые к вечеру отекают так, что ботинки трудно снять.
Я переодеваюсь в комнате. Тихо, в темноте, чтобы не разбудить Данилку. Юбка в складку — мятая, я не успела её погладить вчера вечером. Блузка бежевая, с пятнышком от соуса на манжете. Пятнышко я замазала лаком для ногтей того же цвета. Работает. Кто-нибудь заметит? Нет. Никто не замечает на кассе, что на тебе надето. Ты — функция. Ты — руки, которые сканируют товар и выдают сдачу.
Разбудила Данилку в шесть пятьдесят. Он всегда просыпается медленно, как котёнок: сначала морщит нос, потом потягивается, потом открывает один глаз, потом второй.
— Мам, блинчики?
— Блинчики. Давай, умывайся.
Он идет в ванную, и я слышу, как он тянется к крану, как бьётся вода о раковину. Маленькие звуки, из которых состоит утро. Я наливаю ему чай, режу блинчик на полоски, потому что он так любит — не сворачивать трубочкой, а именно резать на полоски, и есть руками, макая в сахар.
Андрей выходит из спальни в тот момент, когда Данилка сидит за столом с грязными от сахара пальцами. Он проходит мимо, не посмотрев на сына. Идёт в ванную. Из-под двери я слышу, как он набирает воду, плевается. Звук мочеиспускания. Он не закрывает дверь. Никогда не закрывает. Я перестала обращать на это внимание где-то на третий год, но сегодня почему-то заметила. Почему сегодня? Не знаю. Наверное, потому что утром было холодно, и я хотела включить обогреватель, но вспомнила, что Андрей в прошлом месяце заложил его в ломбард. Обогреватель. За две тысячи рублей. Раньше была умная колонка, которую мне подарили на день рождения коллеги. Потом телевизор — не наш, а тоже подаренный его родителями. Потом моё золото.
Золото. Я хочу остановиться на этом слове, потому что оно у меня внутри звенит, как пустая посуда, которую поставили на стол вместо полной. Мои серьги — маленькие золотые гвоздики, которые мне подарила мама на восемнадцатилетие. Кольцо — тонкое, с крошечным камушком, которое Андрей подарил мне в первый год совместной жизни, когда ещё был другим. Цепочка — тоже мамина, длинная, с маленьким крестиком. Он взял всё в одном пакете, в субботу утром, сказал, что идёт в магазин, и вернулся без пакета. Без кольца, без серёжек, без цепочки. Я спросила — где? Он сказал — не твоё дело. Я спросила ещё раз. Он сказал — в ломбард, нужны были деньги. Я не спросила — на что. Я уже знала.
Прошел год. Серьги не вернули. Кольцо не вернули. Цепочку не вернули. Я не ношу ничего на шее и в ушах. Голые. Как стены этой квартиры до меня.
В семь пятнадцать мы с Данилкой выходим из дома. На площадке пахнет кошачьей мочой и сигаретным дымом — соседи курят на лестничной клетке, потому что на балконе холодно. Лифт не работает третий месяц. Четвёртый этаж. Данилка бежит вниз, я иду за ним, держа его за руку. Рука у него маленькая, тёплая, пахнет молоком и сахаром.
Садик в десяти минутах ходьбы. Зимой мы идём быстро, прижавшись друг к другу, потому что ветер срывается с угла дома и бьёт в лицо. Данилка ворчит, прячет нос в мой палтук. Палтук зелёный, купленный на рынке за восемьсот рублей три года назад. На локтях протёрся. Я зашила, но шов виден.
У ворот садика Данилка оборачивается.
— Мам, папа сегодня за мной придёт?
Вопрос. Простой детский вопрос, который он задаёт раз в неделю. Каждый раз я отвечаю одинаково.
— Нет, солнышко. Папа спит. Я после работы приду.
— А почему папа всегда спит?
— Потому что он устаёт.
Ложь. Шестилетнему ребёнку я вру. Каждый день. Устаёт — кто? Человек, который спит до двенадцати, потом пьёт пиво до вечера, потом спит снова? Человек, который не работал ни одного дня за шесть лет, что мы живём вместе? Ни одного. Он говорит об этом открыто. Прямо говорит: я не буду работать. Не хочу. Не буду. Сказал это в первый год, я подумала — это временное. Сказал на третий год — я начала понимать. Сказал на пятый — я уже не слушала. Слова перестали быть словами. Они стали фоном, как шум телевизора, который мы смотрим — нет, который я смотрю одна, потому что телевизора больше нет.
Я иду на работу. Десять минут пешком до автобуса, двадцать минут на автобусе до торгового центра. Сажусь у окна. За окном — зимний город, серый, грязный, сespoiled сугробами по обочинам. Автобус трясётся, я держусь за поручень. Рядом сидит женщина с ребёнком, ребёнок спит в коляске. Женщина смотрит в телефон. Я смотрю в окно. В стекле отражается моё лицо — усталое, без макияжа, с тёмными кругами под глазами. Мне двадцать девять. Мне кажется, мне сорок.
На работе — восемь часов. Восемь часов сканирования, упаковки, улыбок, которые не доходят до глаз. Обеденный перерыв — тридцать минут. Сижу в подсобке, ем принесённый из дома бутерброд — хлеб, масло, сыр. Пью чай из термоса с белыми горошинами. Телефон vibrирует — сообщение от свекрови. «Леночка, как вы там? Андрюша хоть что-нибудь по дому сделал?» Я смотрю на сообщение долго. Пальцы лежат на экране неподвижно. Что написать? Правду? Что он не сделал ничего, как и вчера, как и позавчера, как и весь прошлый год? Что он лежал на диване с банкой пива, пока я убирала кухню после блинчиков? Что пять литров пива в день — это не просто цифра, это девять бутылок по полтора литра, это гора пустых бутылок в коридоре, которую я выношу по три штуке за раз, потому что больше не влезает в пакет?
Пишу: «Всё хорошо, Нина Васильевна. Андрей помогал с Данилкой».
Ложь. Ещё одна. Я считаю — сколько вру за день? Данилке — одну. Свекрови — одну. Себе — бесконечно.
Вечер. Восемь часов. Забираю Данилку из садика. Воспитатель — молодая девушка, которая работает здесь второй год — говорит мне вполголоса:
— Елена, он опять кашлял после тихого часа. Вам к врачу бы сходить.
— Да, я знаю. Спасибо.
Кашель. Данилка болеет часто. То насморк, то кашель, то температура. Я не могу брать больничный так часто — дней в неделю, график шесть через один, каждый пропущенный день — это вычтенные деньги, а деньги и так . Когда Данилка болеет, он остаётся с Андреем. Я представляю, как это происходит: Андрей, который просыпается в одиннадцать, которому я оставляю записку на столе — «дать лекарство в 12, обед в холодильнике, мультики на пульте, канал 23». Он просыпается. Видит ребёнка. Включает мультики. Ложится обратно. Ребёнок смотрит мультики до двенадцати. Андрей встаёт. Открывает первую банку пива. Данилка ест обед холодным, потому что Андрей не додумался его разогреть. Или ест бутерброд, который Андрей кинул ему на тарелку, не глядя. Я знаю это, потому что однажды пришла пораньше — в два часа, а не в пять — и увидела. Данилка сидел на диване в пижаме, с тарелкой на коленях, на тарелке — кусок хлеба и кусок сыра. Не нарезанный. Целый. Он грыз его, как мышонок. А Андрей сидел за столом с третьей банкой пива и смотрел в телефон.
Я не сказала ничего. Не стала. Потому что знала — если скажу, он начнёт кричать. А Данилка не должен этого видеть.
Идём домой. Данилка рассказывает про день — про мальчика Сашу, который взял его машинку, про суп из тыквы, который был невкусный, про то, что они рисовали снеговиков. Я слушаю. Киваю. Спрашиваю про Сашу. Спрашиваю про снеговика. Говорю — давай нарисуем такого же дома. Данилка радуется.
Открываю дверь квартиры. Запах. Пиво. Кислый, тяжёлый, въевшийся в стены запах. Андрей сидит за столом. Перед ним — четыре пустые бутылки. Пятая — в руке. Он не смотрит на нас. Смотрит в телефон.
— Пап, я домой! — Данилка бросается к нему.
Андрей поднимает глаза. Улыбается. И вот тут — вот в этой улыбке — то, от чего у меня каждый раз ломается что-то внутри. Потому что он улыбается по-настоящему. По-доброму. Берёт Данилку на колени, целует в макушку, спрашивает — как в садике, что кушал. И Данилка смеётся, и глаза у него горят, и он обнимает отца за шею, и я стою в дверях с пакетом продуктов в руке и думаю — как? Как в одном человеке уживается это? Человек, который может обнять сына и по-настоящему обрадоваться ему, и тот же человек, который через час скажет мне — ты мне надоела, ты всякий шум делаешь, ты не даешь жить?
Иногда он выходит с Данилкой погулять. Во двор. Поиграть в футбол. Данилка бежит за мячом, Андрей пинает его ногой — неловко, потому что пьяный, но Данилке всё равно, Данилке кажется, что папа — лучший футболист на свете. Они смеются. Я смотрю в окно с четвёртого этажа, и на мгновение мне кажется, что мы — семья. Отец и сын играют во дворе, мама смотрит на них из окна, вечером они будут пить чай с блинчиками, и завтра будет такой же день.
Но завтра не будет таким же. Завтра будет как сегодня. Будильник в пять сорок пять. Блинчики. «Вонь на всю квартиру». Тринадцать часов кассы. Ложь свекрови. Пустые бутылки. Пять литров пива. Пять литров тишины, в которой тонет моя жизнь.
Свекровь. Нина Васильевна. Я думаю о ней часто. Она — хорошая женщина. Трудолюбивая. Её муж, отец Андрея, построил бизнес с нуля — два магазина на рынке, потом три, потом оптовая база. Обеспеченные люди. Но отец Андрей уже отвернулся. Сказал прямо на новогоднем столе, два года назад — ты не сын мой, пока пьёшь. Андрей ответил — я не пью, это пиво, не водка. И это, пожалуй, самое страшное во всей этой истории — он правда не считает себя алкоголиком. Пиво. Пять литров пива в день в течение шестнадцати лет. Десять лет до меня, шесть со мной. Шестнадцать лет — это половина его жизни. Это больше, чем он ходил в школу. Это целая эпоха, в которой каждый день пахнет одним и тем же.
Нина Васильевна ещё надеется. Звонит мне раз в неделю. Спрашивает — как Андрей? Не пьёт? Я говорю — нет, Нина Васильевна, не пьёт. Потому что правда — он пьёт каждый день — это не то, что она хочет услышать. Она хочет услышать, что её сын одумался. Что мы — семья. Что всё будет хорошо.
А я перед собой стыдно. Не перед ней. Не перед её мужем. Не перед друзьями, которые знают — да, они знают, потому что однажды на дне рождения Лены, моей подруги, Андрей пришёл пьяный, и я увела его домой, и Лена потом звонила и спрашивала — Лена, ты в порядке? Я сказала — да, в порядке. И мы больше не созванивались.
Я перед собой стыдно. За то, что терплю. За то, что вру. За то, что каждый вечер лежу в темноте и думаю — уйти, надо уйти, нужно уйти — а утром просыпаюсь, и делаю блинчики, и веду ребёнка в садик, и иду на работу. Потому что уходить — это квартира. Съёмная квартира стоит минимум двадцать тысяч в этом городе. Двадцать тысяч из моих двадцати восьми. На что жить? На что кормить Данилку? На что покупать ему обувь — он растёт, каждые три месяца нужно менять ботинки.
Я считаю. По ночам считаю. Двадцать восемь минус двадцать — восемь. Восемь тысяч на еду, на проезд, на одежду, на лекарства, на всё. Не сходится. Никогда не сойдёт.
Данилка засыпает на диване. Я стелю ему одеяло, прячу под него ноги. Он во сне улыбается — наверное, снится что-то хорошее. Может, снится, что папа — лучший футболист на свете. Может, снится, что у него есть комната с кроватью и бортиками.
Я иду на кухню. Мыю тарелки. Ставлю в сушилку. Протираю стол. Выкидываю пустые бутылки — три штуки, больше не влезает в пакет.
Остальные — завтра. Утром вынесу. Перед .
Андрей храпит в спальне. Тяжело, с присвистом. Алкогольный храп. Я слышу его каждую ночь. Шесть лет. Он стал для меня фоном, как шум дороги за окном. Я его не замечаю. Как не замечаю запах пива, протёртые локти зелёного пальто, пустое место на шее, где раньше висела мамина цепочка.
Я сажусь на кухонный табурет. Тихо. В темноте. Руки лежат на коленях. Тапочки розовые, с помпонами — стоят у ног. Термос с белыми горошинами — стоит на полке. Потолок с желтоватым пятном — нависает над головой.
За окном — декабрь. Тёмный, холодный, длинный. До зарплаты — пять дней. До Данилкиного утра — восемь часов. До блинчиков — семь с половиной.
Я сижу. Не двигаюсь. Слушаю тишину.
