В пятницу вечером Лена позвонила и сказала, что развелась.
В субботу утром она была у меня дома. Май, а на улице было плюс восемь и северный ветер. Лена сидела у меня на кухне в свитере Андрея. Серый, шерстяной, с протёртыми манжетами. Из-под свитера торчали её джинсы. Я сразу увидела, что свитер не её — плечи свешивались, низ доходил Лене почти до бёдер. Спросила позже, когда она потянулась за чайником и рукав свернулся ей до локтя.
— Лен, чьё это?
— Андрея, — сказала она. — Утром не соображала. Надела первое, что висело.
Я налила ей чай. Лена обхватила кружку двумя ладонями и сказала, что не знает, что теперь со всем этим делать.
Я думала, она про развод. Оказалось, про шкаф.
— Я открыла его утром и поняла, что половина — Андрея. Не его вещи. Мои. Но Андрея.
Она говорила, что серый кардиган купила, потому что Андрею не нравились яркие цвета. Что брюки на размер больше — потому что он любил, когда «по-домашнему». Что туфли на каблуке так и стояли в коробке восемь лет: Андрей невысокий, и ему было неловко, когда она в них становилась с ним вровень.
Я слушала и думала, что мы знакомы двадцать три года. Что в наши тридцать она ходила в алой блузке — я отчётливо помню её, потому что в ней Лена выглядела моложе меня, хотя мы ровесницы. Потом появился Андрей. Алую блузку я больше не видела.
— Лен, — сказала я. — Сними его свитер. Пойдём наверх.
У меня на втором этаже маленькая гардеробная — переделанная кладовка. Лена пошла за мной, на ходу стягивая свитер Андрея через голову. Бросила его на ступеньку. Под свитером оказалась её тонкая майка.
В гардеробной я открыла шкаф и сказала: бери, что подойдёт. Лена пожала плечами. Прошлась пальцами по плечикам. Остановилась на одной вешалке, потом на другой.
На третьей задержалась.
— А это что?
Это было пальто. Красное, шерстяное, до колена, с широким воротником и поясом. Я купила его весной 2017 года в маленьком магазине на Покровке. Заплатила за него сорок две тысячи — большие деньги для меня тогда. Принесла домой, повесила в шкаф и не надела ни разу.
Сначала я говорила себе, что жду повода. Потом — что красный мне не идёт. Потом перестала говорить себе что-либо.
— Можно я померяю? — спросила Лена.
Я кивнула.
Она надела пальто поверх майки и джинсов. Запахнула. Завязала пояс.
Постояла перед зеркалом.
Я смотрела на неё и впервые за день видела не растерянную женщину в чужой одежде. Видела Лену — спина прямее, плечи развернутее, лицо светлее. Последние восемь лет на нём всегда была какая-то тень. В этот момент тени не было.
— Я не носила красное, потому что Андрею оно не нравилось, — сказала она.
Помолчала.
— Красное не нравилось Андрею.
Мы стояли в гардеробной молча. Я смотрела на Лену в моём пальто и думала про себя.
Восемь лет я говорила, что красный мне не идёт. Это было неправдой — я просто ни разу не надела.
Я купила это пальто после того, как мама умерла. В тот же день. Принесла домой, повесила в шкаф и закрыла дверцу так быстро, будто оно могло выпасть обратно.
Мама всегда говорила, что в красном я слишком заметная. Что в красном на меня будут смотреть. Что заметная женщина — это плохо.
Мне было тогда сорок четыре. Маме — семьдесят два. После похорон я пошла и купила красное пальто — как другие после похорон стригут волосы или едут к морю.
Восемь лет.
Я не носила его, потому что маме не нравился красный.
— Лена, — сказала я. — Бери его.
Она открыла рот, чтобы возразить.
— Не одалживай. Бери совсем. Это твоё пальто.
Она посмотрела на меня внимательно — так смотрят, когда понимают, что человек говорит не про пальто.
И не стала спорить.
Я дала ей белую водолазку и пакет — сложить туда свитер Андрея, если она захочет его выбросить или вернуть. Лена сложила свитер аккуратно, как складывают то, что больше не своё. Под пальто она осталась в своих джинсах.
Она ушла домой в красном пальто. Я стояла на пороге и смотрела, как она идёт к машине. Спина прямая. Плечи развернутые. Я никогда раньше не видела, как Лена ходит в красном после Андрея. Оказалось, она ходит в нём так, будто никогда и не переставала.
В понедельник я открыла шкаф и долго смотрела на пустые плечики, где висело пальто.
Потом достала с полки коробку из-под обуви, в которой много лет лежали мамины украшения. Открыла. Внутри — серьги с кораллами, ярко-красные, мама купила их в Сочи в семидесятых.
Носила недолго. Когда я была маленькая и спрашивала, почему, она говорила: «Эти не для замужней женщины». Я тогда не поняла. Думала, замужним нельзя красное.
Теперь думаю — мама запретила их сначала себе. А потом запретила всё красное мне.
Я надела серьги.
Замечают ли женщины, в какой момент перестают носить свой цвет. Я не замечала. Я думала, что просто не люблю красный.