Сумку я собрала еще с вечера. Халат, тапочки, полотенце.
Оля стояла в коридоре в пальто. Не расстегивалась. Торопилась. Дима ждал внизу в заведенной машине. У него, по словам дочери, с утра горели сроки по какому-то проекту.
— Мам, ну ты скоро? — Оля громко вздохнула и посмотрела на экран телефона. — Нам к одиннадцати в приемный покой, а еще пробки на выезде.
Я в последний раз проверила документы. Паспорт. Полис ОМС. Направление на госпитализацию.
— Я готова.
Операция предстояла сложная. Хирург в районной поликлинике ничего не обещал. Я прямо сказала об этом Оле еще в четверг.
— Слушай, ну всё будет отлично, — она дежурно улыбнулась. Не глядя мне в глаза. — Сейчас такие технологии. Вырежут, зашьют, и забудешь. Ты же у нас железобетонная.
Я молча прошла на кухню. Взяла ручку. Положила на чистую клеенку белый прямоугольник бумаги.
— Это что? — Оля шагнула следом.
— Список. К моей выписке. Чтобы в доме была еда, когда я вернусь.
Я написала крупными буквами, чтобы точно заметили. Хлеб белый. Кефир. Молоко «Домик в деревне» — девяносто пять рублей. Я специально указала марку и цену, чтобы они не купили самое дешевое, от которого у меня изжога.
— Мам, ну ты вообще. — Оля переступила с ноги на ногу. — Конечно, всё купим. Мы же тебя не бросим в пустой квартире. Димка вообще собирался тебе доставку заказать, полный холодильник. Пошли уже.
Я посмотрела на листок. Он остался лежать ровно по центру стола.
— Ключи от нижнего замка у вас есть, — ровно сказала я.
— Есть. Пойдем.
В машине громко играло радио. Дима коротко кивнул мне в зеркало заднего вида.
— Привет, мам. Не волнуйся там. Всё схвачено.
— Здравствуй, Дима.
Я смотрела в боковое стекло. Мимо тянулись бесконечные серые панельки нашего спального района.
— Я к тебе в среду забегу, — бросила Оля с переднего сиденья, быстро печатая что-то в телефоне. — Принесу сок или что там тебе можно.
— В среду я еще буду в реанимации.
— Ну, значит, в пятницу. — Она легко отмахнулась. — На созвоне тогда.
Я ничего не ответила. Просто отвернулась. Дорожная сумка тяжело давила на колени. Во внутреннем кармане лежала зеленая карточка «Мир». Вчера пришла пенсия — двадцать одна тысяча. Я смотрела на дорогу и механически считала в уме, хватит ли мне этих денег на послеоперационный бандаж и лекарства. Если я вообще проснусь.
В больнице я пробыла три недели. Две — в реанимации.
Оля не пришла ни в среду, ни в пятницу. Позвонила в субботу вечером, когда я впервые смогла взять телефон в руки.
— Мам, ну слава богу. Мы так переживали, места себе не находили.
Голос у нее был ровный, фоном работал телевизор. Я лежала, глядя в белый потолок.
— Вы могли позвонить врачу, — тихо сказала я. Говорить было трудно. Шов саднил.
— Да звонили мы! Там не пробиться. Слушай, мы на выходные к Диминым родителям на дачу. У них там картошку копать надо, сам знаешь, свекровь обидится. Ты как выпишешься — сразу набирай.
Она положила трубку раньше, чем я ответила.
За день до выписки позвонил Дима.
— Нина Дмитриевна, здрасьте. Оля просила передать — мы завтра не сможем вас забрать. Я на работе, Оля с детьми. Возьмите такси, ладно? Деньги перевести?
— Не нужно. Я сама.
— Ну и отлично. Вы же у нас сильная.
Я не стала говорить, что врач запретил мне поднимать больше двух килограмм. Сумка с вещами весила три.
На следующий день я вызвала Яндекс.Такси. Двести сорок рублей от больницы до дома. Доехала. Поднялась на третий этаж. Лифта в нашей хрущевке нет.
Открыла дверь.
В прихожей пахло пылью. Никто не проветривал. На тумбочке лежала стопка рекламных газет — видимо, Оля заходила забрать почту и бросила их здесь.
Я медленно разделась. Прошла на кухню.
Мой листок лежал на том же месте. Белый прямоугольник на чистой клеенке. Никто его даже не сдвинул.
Я открыла холодильник. Внутри было темно — он был выключен. Пустые полки. На дверце — наполовину засохший лимон в блюдце.
В четверг Оля все-таки заехала. Вбежала, не снимая обуви, бросила на тумбочку пакет из Пятерочки.
— Мам, привет! Буквально на секунду. Там гречка, сахар, макароны. По акции взяла. Хлеб забыла, извини.
Она заглянула на кухню.
— Ого, а что холодильник выключен? Ты всё съела, что ли?
Я сидела за столом. Перед мной стояла пустая чашка.
— Оля. Я просила купить кефир и молоко.
— Ой, да ладно тебе. Ну забыли. Мы же работаем, мам! Крутимся как белки. Не до списка твоего было. Свари кашу на воде, тоже полезно.
Она полезла в сумку, достала телефон. Экран загорелся. И я увидела.
Случайно. Оля смахивала уведомления. На долю секунды открылся семейный чат. Меня в нем не было.
Последнее сообщение от Димы: «Мать твоя выписалась. Не забудь закинуть ей продуктов, а то опять начнет ныть про пенсию. Я перевел тысячу, возьми что-нибудь самое дешевое в Магните».
Оля быстро заблокировала экран.
— Всё, мам, я побежала. Выздоравливай давай!
Она хлопнула дверью.
Я осталась на кухне. Взяла ручку. Подвинула к себе белый листок со списком. И аккуратно, ровной линией, вычеркнула всё.
Я не звонила Оле два дня. Она тоже.
В понедельник я пошла в поликлинику — нужно было снять швы и закрыть больничный. На улице шел мокрый снег. Я шла медленно, стараясь не поскользнуться.
Очередь к хирургу тянулась медленно. Люди сидели, смотрели в телефоны, тихо переговаривались. Я прислонилась спиной к прохладной стене.
— Нина Дмитриевна? — женский голос.
Я повернула голову. На соседней банкетке сидела Лидия Марковна, наша соседка со второго этажа. В руках у нее была карточка.
— Здравствуйте, Лидия Марковна.
— Выписались уже? Слава богу. А я смотрю — Оленька ваша с детьми к вам в пятницу приезжала. Я думала, вы с ними.
Я посмотрела на ее руки. Пальцы перебирали края пластиковой папки.
— Приезжала? — мой голос прозвучал ровно.
— Ну да. Днем еще. Я с собакой гуляла. Они с Димой из вашей квартиры вышли. Дима еще коробки какие-то выносил в машину. Я спросила — как вы. А Оля говорит: «Да нормально всё, отдыхает мама. Мы вот тут ее вещи разбираем, чтобы ей дышалось легче».
Лидия Марковна улыбнулась.
— Хорошие у вас дети, заботливые.
Я смотрела на трещину в линолеуме возле ее ботинка. Коробки. Разбирают вещи.
— Да, — сказала я. — Заботливые.
В сумке зажужжал телефон. Я достала его. Сообщение от Димы: «Нина Дмитриевна, мы тут на даче старый хлам выбросили, чтобы место освободить. Ваш старый сервиз тоже. Оля сказала, вы им всё равно не пользуетесь».
Я долго смотрела на экран. Буквы не расплывались. Мне не было больно. Внутри стало очень тихо и пусто.
Я убрала телефон в карман. Не стала отвечать. Подошла моя очередь.
В субботу я чувствовала себя лучше. Смогла сварить макароны.
Оля и Дима приехали в половине второго. Без звонка. Дима открыл дверь своим ключом.
Я вышла в коридор, придерживаясь рукой за стену.
— О, мам, ты уже ходишь! — Оля скинула пуховик на тумбочку поверх рекламных газет. Прошла мимо меня на кухню, не глядя. — Слушай, мы на минутку, заскочили сумку Димину забрать.
Дима остался стоять у порога, переминаясь в грязных ботинках.
— Нина Дмитриевна, здрасьте. Как шов?
— Заживает, Дима.
Оля вышла из моей спальни. В руках у нее была большая спортивная сумка.
— Всё, мы полетели. Завтра на дачу поедем, надо забор докрасить, председатель СНТ уже звонил, ругался. — Она направилась к двери. — Мам, тебе перевести тысячу на карточку? Купишь себе творог какой-нибудь.
Я стояла у тумбочки.
— Оля, — сказала я ровно. Голос не дрогнул. — Оставь ключи.
Оля замерла с сумкой в руках. Посмотрела на меня. Потом засмеялась.
— В смысле? Мам, ты чего, обиделась из-за того дурацкого молока? Ну я же извинилась.
— Оставь ключи, пожалуйста. — Я говорила тихо. Без всякого выражения. Усталая констатация факта.
Дима переступил с ноги на ногу.
— Нина Дмитриевна, ну вы чего начинаете. Оля закрутилась просто. Мы же к вам со всей душой.
Оля вздохнула с преувеличенным раздражением.
— Мам, ну детский сад. Кому мне ключи оставлять? А если тебе плохо станет? А если трубу прорвет? Кто к тебе приедет? Я же о тебе забочусь!
— Мне уже было плохо, — сказала я. Смотрела не на нее, а на Диму. — Три недели назад.
Оля покраснела.
— Я работала! Ты понимаешь, что у людей бывают проблемы? Или ты только себя видишь? Вечно ты из себя страдалицу строишь!
Дима положил руку ей на плечо.
— Оль, пошли. Пусть остынет. Нина Дмитриевна, ключи мы вам не отдадим, это небезопасно для вас же. Завтра наберу.
— Если вы сейчас не положите ключи на тумбочку, — я произнесла это всё тем же скучным, ровным тоном, — завтра я вызову мастера и сменю нижний замок. А потом поеду к нотариусу на Ленина.
Оля сбросила руку Димы.
— К какому нотариусу? Ты о чем?
— Я перепишу завещание. На Лидию Марковну. Или на приют для собак. Еще не решила. Завещание можно переписывать хоть каждый день, Оля. Наследует тот, кто указан. Я вычеркнула вас обоих из своих планов. Так же, как вы вычеркнули меня из своих.
Тишина в коридоре стала густой. Оля смотрела на меня, приоткрыв рот. Дима нахмурился. Уверенность с его лица сползла, сменившись холодной злобой.
— Оля, положи ключи, — тихо сказал Дима.
— Дим, ты чего? — она обернулась к нему.
— Положи ключи. Нам здесь не рады.
Оля полезла в карман пуховика. Достала связку. Бросила на тумбочку. Ключи со звоном упали на рекламные газеты.
— Делай что хочешь, — бросила она, глядя мне в глаза. — Только потом не звони и не плачь, что тебе стакан воды некому подать.
Они вышли. Дверь захлопнулась.
Я постояла в тишине. Потом прошла на кухню. Села за стол. Взяла ручку. И аккуратно, ровной линией, вычеркнула перечеркнутый список продуктов с чистой клеенки. Сложила листок вчетверо. И выбросила в мусорное ведро.
«Должна ли мать прощать всё "по факту крови", или право на достойную старость важнее родственных связей?»
