Костя Булычев не спал уже четвертую ночь. Не потому что не мог — не хотел. Лежал на койке в своём бытовке, слушал, как за стеной воет ветер, и думал: а вдруг ночью у того парня, которого вчера привезли из Сургута, опять начнётся? Вчера в два часа ночи стучал — руки тряслись, глаза дикие. Костя дал ему таблетку, посидел, поговорил. Парень заснул. А Костя — нет.
Вахтовый посёлок «Северный-12» стоял в тундре, как корабль посреди белого безмолвия. Ни деревьев, ни дороги — только ветер и снег, а под снегом — газ. Газ добывали. А Костя следил, чтобы триста двенадцать человек, которые этот газ качали, не передрались, не спились, не сдохли от скуки и не повесились — бывало и такое.
Его называли по-разному: начальник посёлка, комендант, «тот, у которого можно попросить». Он и был «тот». Когда у повара Нюры сломалась духовка, она шла к Косте. Когда у бурильщика Саши пропал интернет — тоже к Косте. Когда два монтажника поссорились из-за бабы — хоть баба была за три тысячи километров — звали Костю.
— Кость, ты что, нянька что ли? — спросил его однажды бригадир Климов. — Тебе за это, кажется, не доплачивают.
— Мне и не надо, — ответил Костя. — Мне просто надо, чтобы здесь нормально было.
Климов мотнул головой и пошёл. Он не понимал. Многие не понимали.
А Костя понимал. Он ещё мальчишкой, в деревне под Вологдой, видел, как его отец — председатель колхоза — ходил по дворам, решал чужие беды. И соседнему скотину помог, и тому покосился, и семью примирил. А потом отец умер — и деревня как-то сразу начала умирать. Словно кто-то вытащил стержень, и всё расползлось. Костя это запомнил навсегда.
Поэтому он и оказался здесь. Не ради денег — деньги были нормальные, но не заоблачные. Не ради карьеры — карьеры тут не было. А потому что здесь, в этой белой пустоте, кому-то был нужен человек, который просто будет.
В среду привезли нового. Звали Вадим, лет тридцать пять, лицо кирпичное, руки — лопаты. Приехал из Нижнего, говорил громко и уверенно. Заселился в блок, а через два часа уже кричал на соседа по комнате.
— Ты чё, братан, всю ночь храпишь?! Я спать хочу! Работать надо завтра!
Сосед — тихий инженер Петрович, пятьдесят два года, седой — промолчал. Но Костя услышал. Он всегда слышал.
Подошёл к блоку, постучал.
— Вадим? Можно на слово?
Вадим вышел. Глаза — агрессивные, нервные.
— Чего?
— Давай так, — сказал Костя. — Петрович здесь уже шестую вахту. Человек тихий, спокойный. Если тебе мешает — я найду тебе отдельную комнату, но на следующей неделе. Сейчас мест нет.
— Чего я должен ждать? Я нормальный человек, я имею право на нормальные условия!
— Имеешь. Но Петрович тоже имеет. Он здесь не первый год. И он не виноват, что храпит.
Вадим уставился на Костю, словно хотел разглядеть, с кем имеет дело. Костя стоял спокойно. Он не повышал голос — никогда не повышал. Но и не отступал.
— Ладно, — буркнул Вадим. — Но если ещё раз...
— Не будет «ещё раз», — сказал Костя. — Поговорим через пару дней, как обживёшься.
Он пошёл дальше. Проверить котельную. Проверить, как у медсестры с лекарствами. Зайти в столовую — Нюрка обещала на ужин пельмени. Костя знал, что для людей здесь пельмени — это как дом. Как мама. Как нормальная жизнь.
А потом случилось то, чего он боялся больше всего.
В субботу вечером, когда все сидели по комнатам и смотрели фильмы (интернет наконец работал), Костя услышал крик. Не просто крик — вой. Такой, от которого по спине бежит что-то холодное.
Он выбежал. У общежития стоял Гена — механик, тихий, непьющий, с тремя детьми в Тюмени. Гена стоял на коленях в снегу и орал. Просто орал. Без слов.
Костя подошёл. Сел рядом, в снег.
— Ген, — сказал он тихо. — Ген, я здесь.
Гена замолчал. Посмотрел на Костю. Глаза — мокрые, красные.
— Жена позвонила, — прохрипел он. — Старшего в больницу забрали. Аппендицит. Она одна, Кость. Она одна.
— Сколько лет сыну?
— Двенадцать.
— Значит, всё будет нормально. Аппендицит — это не страшно. Сейчас делают за двадцать минут.
— Она одна, — повторил Гена.
— Она не одна, — сказал Костя. — Она с врачами. А ты — здесь. И я — здесь. И мы сейчас всё решим.
Он встал. Пошёл в свою бытовку. Позвонил диспетчеру.
— Надо отправить Гену домой. Срочно. Первым рейсом.
— Кость, это же спецрейс не положен... А если все захотят?
— Все не захотят. Но Гена хочет. И у него ребёнок в больнице. Мы здесь не концлагерь. Мы — люди.
Диспетчер помолчал.
— Ладно. Утром вертолёт идёт на смену. Можем забросить его до аэропорта.
— Спасибо.
Костя вернулся к Гене. Тот всё ещё сидел в снегу.
— Утром полетишь, — сказал Костя. — До обеда будешь в Тюмени.
Гена посмотрел на него так, словно увидел ангела. И заплакал. По-настоящему. Костя сел рядом и молчал. Ветер выл. Снег кружился. А они сидели — два человека посреди тундры — и молчали.
Потом, когда Гена улетел, Костя вернулся в бытовку. Сел за стол. Посмотрел на свои руки — большие, загрубевшие, рабочие. И подумал: вот оно и есть. Вот зачем он здесь. Не ради газа. Не ради денег. А ради того, чтобы человек в самый страшный момент своей жизни знал: есть кто-то, кто поможет. Кто не бросит. Кто будет рядом — хоть в тундре, хоть в аду.
Триста двенадцать человек. Триста двенадцать судеб. Триста двенадцать историй, которые он нёс на себе. И каждая — как своя.
Климов потом спросил:
— Ну и как ты, Кость, не устаёшь?
Костя усмехнулся.
— Устаю. Но если не я — то кто?
И пошёл проверять котельную. Потому что в тундре кто-то должен быть тем, к кому идут. Без званий, без наград, без благодарностей. Просто — человек.
А ветер выл и выл. И посёлок стоял — как корабль. И на этом корабле был капитан. Не по званию — по сути.