Вера уже восемь лет жила с Виктором. Привела его в их двухкомнатную квартиру, поставила перед дочерями — одиннадцатилетней Аней и семнадцатилетней Катей — и объявила:
— Это Витя. Он будет жить с нами. Люблю его.
Катя тогда чуть чашку не разбила. Поставила на стол с таким грохотом, что Вера Петровна вздрогнула.
— Мам, ты с ума сошла? — Катя сложила руки на груди, как учительница перед нерадивым учеником. — Опять какой-то мужик? У нас квартира маленькая, а ты снова кого-то ведешь?
— Замолчи, — спокойно сказала Вера, даже не повысив голоса. И Катя замолчала, потому что этот тон означал: бесполезно.
Виктор стоял у порога, с большим рюкзаком и пакетом из «Пятерочки». Выглядел лет на тридцать пять, с короткой стрижкой и тяжелыми ботинками. Он ни слова не сказал, только кивнул девочкам и прошел на кухню. Не в зал, не в комнату, а на кухню, поставил чайник.
— Чай будете? — спросил просто, будто всегда здесь жил.
Аня смотрела на него с любопытством, Катя с ненавистью. Вера села на табуретку и сказала, глядя в окно:
— Витя хороший. Вы еще поймете.
— Шерали, которого ты приводила, тоже был хороший, — бросила Катя. — А где он сейчас?
Вера не ответила. И Катя тогда еще не знала, что через несколько месяцев сама будет смеяться с Виктором за ужином и говорить подружке по телефону: «Нет, ну он реально нормальный, прикинь».
Но это потом.
А сначала надо рассказать про всех, кто был до Виктора. Потому что Катя, когда мать в очередной раз сказала «нам так повезло», задумалась на секунду и подумала совсем другое: «Нам точно повезло. Но не в том смысле, в котором ты думаешь, мама».
Потому что везение разное бывает. Иногда везет, что странный мужик не убил вас ночью. И это тоже считается везением, если посмотреть правде в глаза.
Ане было тогда десять, когда мама привела Шерали.
Вот как это было.
Катя пожарила картошки, и они сидели с Аней смотрели телек. Вдруг входная дверь открывается, и мама заходит не одна. С ней мужчина невысокий, с темным лицом и очень черными глазами, в мятой пуховой куртке, которая ему велика на три размера. И с огромным пакетом, из которого торчал батон.
— Знакомьтесь, это Шерали, — сказала мать, скидывая пальто. — Он из Таджикистана. Будет жить у нас.
Аня открыла рот. Катя выключила телевизор.
— Ты серьезно, мам? — спросила Катя истеричным голосом. — Опять?!! Где он спать будет?
— Со мной, — отрезала Вера. — И вообще, не твое дело. Я деньги в дом приношу, квартира моя, я и решаю.
Шерали молчал. Переминался с ноги на ногу, куртка на нем ходила ходуном. Потом тихо сказал, почти шепотом:
— Я не буду мешать. Я помогу. Я готовить могу, убирать.
Катя хотела сказать что-то еще резкое, но мать посмотрела взглядом, который говорил «еще одно слово, и ты огребешь». Катя закрыла рот.
Аня же, десятилетняя Аня, спросила невинно:
— А ты жарить картошку умеешь?
Шерали улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, добрая, хотя глаза все равно оставались грустными.
— Я все умею, — сказал он. — Я три года в ресторане работал мойщиком, повара меня научили.
— А картошку по-деревенски? — не унималась Аня.
— Легко.
Катя фыркнула, встала и ушла на диван, ее место. Надела наушники, отвернулась к стене. Но слышала все равно: как Шерали на кухне гремел, как мама ему показывала, где что лежит, как они тихо разговаривали о чем-то своем.
На следующее утро Катя проснулась от запаха. Такого запаха яичницы она не помнила никогда в жизни. С помидорами, с зеленью, с чем-то пряным, с маслом, которое шкворчало на сковородке так, что хотелось бежать, а не идти.
Шерали стоял у плиты в тренировочных штанах, которые были ему коротковаты, и в футболке с надписью «I love NY». Повернулся, увидел Катю, кивнул:
— Садись, завтрак готов.
Аня уже сидела за столом, глаза квадратные, и жевала кусок яичницы с хлебом.
— Кать, очень вкусно, — сказала Аня с набитым ртом, — он вкуснее тебя готовит.
— Сравнила тоже, — буркнула Катя, но села. Попробовала и замолчала. Потому что яичница была действительно невероятная — помидоры сладкие, зелень какая-то незнакомая, острая, и яйца нежные, как облака.
— Что за зелень? — спросила Катя, уже не так зло.
— Кинза, — сказал Шерали. — Не любишь?
— Первый раз пробую. Нормально.
Шерали сел напротив, налил себе чай и сказал:
— Вы хорошие девочки. Ваша мама хорошая женщина. Я вам должен.
— Кому должен? — удивилась Аня.
— Маме вашей. Она меня от улицы спасла. Я бы в подвале ночевал, холодно. А тут тепло, чай, девочки смешные.
Катя хотела сказать «не смей называть нас смешными», но почему-то не сказала. Вместо этого спросила:
— А чего ты от нас хочешь?
Шерали поднял брови. У него были очень выразительные брови, как у артиста какого-то старого кино.
— Я хочу? Ничего. Я помочь хочу. Посуду мыть, убираться, готовить. Я деньги маме вашей отдаю, сколько могу. Я не нахлебник, понятно?
— Понятно, — неожиданно для себя сказала Катя.
Полгода Шерали прожил с ними. Каждое утро яичница или омлет, иногда лепешки какие-то невероятные, которые он замешивал ночью, пока все спали. Он помогал Ане делать домашку, хотя его русский был ломаный и он путал падежи: «я иду школа», «у тебя есть ручка?» — и Аня его поправляла, и они оба смеялись. Он чинил кран на кухне, который капал три года.
Катя сначала держала дистанцию, но потом привыкла. Даже начала с ним разговаривать по вечерам, когда мама была на смене, а Аня уже спала. Сидели на кухне, пили чай и Шерали рассказывал про свой Душанбе, про свою сестру, которая осталась там, про работу на стройке, где у него украли паспорт.
— Ты чего не женишься? — спросила как-то Катя.
Шерали засмеялся, но грустно.
— На ком? У меня ничего нет. Денег нет, жилья нет, даже паспорта нормального нет. Какая жена?
— А мама?
Шерали замолчал надолго. Потом сказал:
— Мама ваша свет. Но я ей не пара.
Катя тогда не поняла, что он имел в виду. Поняла позже, когда Шерали вдруг собрался за два дня — какие-то звонки, какие-то люди в машине подъехали, и он закинул тот же рюкзак на плечо.
— Я уезжаю, — сказал он за ужином. — Проблемы дома, отец заболел. Мне надо.
Аня расплакалась.
— Не плачь, маленькая, — Шерали погладил ее по голове. — Я вернусь. Я обещаю.
— Обещаешь? — всхлипнула Аня.
— Обещаю.
Он уехал. Вера плакала ночью в ванной, так, чтобы девочки не слышали. Но Катя слышала.
Через два месяца Вера уже пришла с другим. С тем самым Виктором, который потом станет отчимом. А про Шерали она больше никогда не говорила.
И Катя не говорила. Но иногда вспоминала яичницу с кинзой и думала: не вернулся... так и не вернулся.
А до Шерали был еще один. Тот, про которого Катя старалась не думать, но который вылезал в памяти сам собой, когда она чувствовала запах чипсов «Лейс» со сметаной и зеленью.
Звали его Роман. Он был моложе матери на пять лет. Кате тогда четырнадцать, Ане восемь.
Роман просто появился во дворе, болтался с парнями на лавочке, курил одну за одной, смеялся громко, звал всех «братан». У него был шрам над губой и очень белые зубы. Он работал на шиномонтаже неподалеку.
Как он познакомился с Верой, Катя точно не знала. То ли в магазине, то ли во дворе. Но однажды в пятницу мать пришла с работы не одна, а с Романом. И он принес пакет чипсов, две бутылки «Колы» и мороженое «Самбо» в вафельном стаканчике.
— Это Рома, — сказала Вера Петровна, разуваясь. — Поживет у нас пока, у него с жильем проблемы.
— Пока, это сколько? — спросила Катя уже привычно, хотя тон был не таким ядовитым, как раньше. Потому что чипсы и мороженое смягчали.
Рома плюхнулся на диван, не спросив, можно ли, положил ноги на журнальный столик, и сказал:
— Слушай, мелкая, ты не парься. Я не навсегда. Неделю-другую — и валиком. А пока давайте в картишки перекинемся, а?
— В какие картишки? — спросила Аня, которая уже открыла чипсы и макала их в растопленное мороженое, от чего у Кати подрагивал глаз.
— В дурака или в пьяницу. Я научу.
Вера ушла в ванную, а Роман вытащил из кармана куртки новую колоду карт — в целлофане, хрустящую — и разорвал упаковку зубами.
— Понты, — сказала Катя.
— Ага, понты, — согласился Роман без обиды. — Твой ход, малая.
Они играли каждый вечер. Роман покупал вкусняшки — чипсы с беконом, сухарики «Кириешки», газировку разных цветов от ярко-оранжевой до фиолетовой, молочный коктейль в маленьких пакетиках, которые надо было замораживать. Он научил Аню жульничать в дурака, прятать козыри в рукав, что Аня делала так смешно, что Катя ржала в голос.
Но было в Романе и другое. Иногда он уходил ночью. Просто вставал, одевался и уходил, не сказав ни слова. Возвращался под утро, с запахом похожим на ацетон. Катя тогда не понимала, что это такое. Потом поняла.
Однажды она проснулась от того, что мама и Роман ссорились на кухне. Голоса были приглушенные, но Катя услышала фразу, которая запомнилась навсегда:
— Ты при детях это нюхаешь? — это мама, шипящим шепотом.
— Да не нюхаю я, ты чего, Вер, — это Роман, вялым голосом, будто ему все равно.
— Чтобы утром этого дерьма в квартире не было! Ты меня понял?
— Понял, понял, не кипятись.
Через неделю Рома собрал свои вещи, а их было немного, одна сумка, и сказал на прощание:
— Девочки, вы молодцы. С вас за карты должок, но я прощаю.
— Какой должок? — удивилась Аня.
— Сто рублей. Ну все, бывайте.
Он похлопал Катю по плечу, махнул Ане и ушел. Вера вздохнула с облегчением и сказала:
— Ну и ладно. Не наш человек.
Катя тогда подумала: «А кто наш?» Но промолчала.
А самым страшным был Валера. Не потому что Валера оказался злым или жестоким. Нет, он был ласковым, даже слишком ласковым. А потому что он был зеком. И мама привела его в дом.
Валера пришел в черном кожаном пальто, лысый, с огромными руками, на которых не хватало пальца на левой руке. Аня сначала испугалась и спряталась за Катю. А Катя стояла, как вкопанная, и смотрела на этого человека, который только что вышел из мест не таких отдаленных, и сейчас стоял в их прихожей размером один на полтора и улыбался.
— Здрасьте, девчонки, — сказал Валера. У него был голос, как будто он горлом гравий пересыпал. — Меня Валера зовут. Не бойтесь, я не кусаюсь.
Мать стояла рядом, держала его за руку, и Катя видела, что ее глаза блестят. В маминых глазах был тот самый блеск, который Катя уже научилась узнавать. Блеск влюбленности. Блеск «я знаю, что делаю, отстаньте все».
— Мам, ты чего? — спросила Катя шепотом, когда Валера прошел в комнату и стал рассматривать полки с книгами.
— Кать, он хороший человек. Просто в жизни не повезло. Он сидел, но он не виноват, его подставили. Он будет нам помогать, устроится на работу, и все будет хорошо.
— Ты ему веришь? — Катя почти кричала шепотом.
— Верю. И ты поверишь.
Валера остался. Первую неделю было страшно. Катя не спала ночами, прислушивалась, не идет ли он. Аня тоже просыпалась и тихо плакала, говорила «Кать, я боюсь этого дядю». А Катя шептала «все нормально, спи, он не тронет».
Но Валера не трогал. Наоборот.
Он быстро вошел в ритм — Вера работала на заводе в ночную смену, с восьми вечера до восьми утра, и Валера оставался с девочками один. Катя готовилась к этому с ужасом, но реальность оказалась другой.
Утром Валера вставал раньше всех и варил кашу. Кашу он умел делать удивительную — с маслом, с сахаром, с корицей, которую где-то нашел. Когда Катя вышла на кухню в первый его день один, Валера сидел за столом с Аней на коленях и показывал ей, как складывать бумажные самолетики.
— Ты чего с ней сидишь? — спросила Катя.
— А чего? — Валера пожал плечами. — Она маленькая, ей внимание нужно. Твоя мать говорит, у нее в школе проблемы с чтением. Я почитаю с ней.
И он читал. Каждый вечер, перед сном, Валера садился с Аней и читал ей сказки хриплым, но при этом удивительно нежным голосом. Аня сначала боялась, а потом привыкла и даже требовала: «Валера, давай про Колобка!»
А потом случилось то, что Катю поразило больше всего. В один из выходных Валера куда-то сходил и вернулся с огромным пакетом. Из пакета он достал два джойстика, целую стопку дисков и провод, весь в узлах.
— Это что? — спросила Аня, хлопая глазами.
— Игры, — сказал Валера. — Ваш dvd-проигрыватель с такими штуками работает. Будем играть.
— В какие игры? — Катя была настроена скептически.
— В нормальные. В гонки, в файтинги, в «Танчики». Я тебя научу, ты у меня заиграешься.
Он настроил проигрыватель за час. Копался в проводах, ругался матом, и в итоге все заработало. На экране телевизора появились пиксельные машинки, и Катя с Аней впервые в жизни играли на большом экране, а не через маленькую приставку, которую им давала соседка.
— Валера, ты колдун, что ли? — спросила Аня, когда ее машинка обогнала Катину на финише.
— Колдун, — засмеялся Валера. — Колдун из тюрьмы.
Валера помогал с уроками. Он умел объяснять математику так, что даже Катя, которая ненавидела дроби, начала в них разбираться. Он готовил ужины, убирал квартиру, стирал вещи, чинил сломанный стул. Вера приходила с работы и улыбалась.
— Ну что, дочки, — говорила мама, — а вы говорили, зек зек. Плохой человек?
Катя молчала. Она не знала, что ответить.
Через месяц Валера пропал. Без «до свидания». Просто однажды утром его не было. Диски и джойстики остались на месте, его вещи исчезли, на столе лежала записка:
«Вера, извини, так надо. Береги девчонок. В.»
Вера плакала три дня подряд. Аня не понимала, почему мама плачет, и тоже плакала за компанию. А Катя сидела на подоконнике, смотрела в окно и думала.
Она думала о том, что все эти мужики — Шерали с его яичницей, Роман с чипсами и дурными привычками, Валера с играми, — все они были опасностью. Чистой, неконтролируемой, смертельной опасностью. Любой из них мог оказаться психом. Любой мог ударить, сломать, украсть, сделать что угодно. А мама приводила их в дом, где спали две маленькие девочки.
И ничего не случилось.
Ничего.
Не потому, что мама такая умная и выбирала проверенных. А потому, что им просто повезло. Дикое, иррациональное, ничем не объяснимое везение.
Когда Катя выросла — она тогда училась уже на втором курсе университета — она как-то сказала матери за ужином, при Викторе:
— Мам, ты знаешь, чем больше я думаю о тех годах, тем больше мне страшно.
— О чем ты? — Вера нахмурилась, вилку положила.
— О мужиках. Обо всех, кого ты к нам привела. Ты хоть понимаешь, что любой из них мог нас убить? Или изнас.иловать? Или продать куда-нибудь? Аня маленькая была, я подросток. Мы были беззащитные.
Виктор кашлянул в кулак и посмотрел на жену. Вера возмущенно сказала:
— Ты преувеличиваешь. Они все были нормальные. Я чутье имею, я плохого никогда бы не привела.
— Чутье? — Катя повысила голос. — Мам, какое чутье? Ты влюблялась в каждого встречного, у тебя в голове было «любовь», а не «безопасность детей». Ты нас на произвол судьбы бросала с этими мужиками. Уходила на работу, оставляла нас с бывшим зеком! Если бы он был ненормальный, что бы мы сделали?
- Он был нормальный, — тихо сказала Вера Петровна. — Валера был нормальный.
- Нам просто повезло! — Катя стукнула ладонью по столу. — Понимаешь? Повезло! Шерали мог оказаться бандитом. Рома мог в своем дурмане забыть выключить газ или поджечь квартиру. Валера мог быть из тех, кто детей не любит. А мы выжили. Не потому, что ты умная или они хорошие. А потому, что Бог идиотов хранит или шар судьбы так выпал. Может быть, из ста таких историй в девяноста девяти все кончается плохо. А нам выпал сотый случай.
Вера смотрела на дочь, и в ее глазах не было гнева. Там была растерянность. Она никогда не думала об этом так.
— Ты на меня не кричи, — сказала она тихо. — Я одна вас растила. У меня денег не было. Мужчины помогали хоть как-то. Шерали готовил, Рома продукты покупал, Валера с вами занимался. Что плохого было?
— То, что мы этого не выбирали! — Катя уже почти кричала. — Нам не давали выбора, мам! Ты просто приводила кого-то в наш дом, в нашу комнату, в нашу жизнь, и мы должны были подстраиваться. А если бы один из них оказался монстром? Что бы ты делала? Посыпала бы голову пеплом и сказала «простите, дочки, я ошиблась»?
— Но он не оказался, — упрямо повторила Вера.
— Не оказалось, — согласилась Катя. У нее вдруг кончились силы на крик. Она потерла лицо руками. — Не оказалось, и за это спасибо вселенной. Но давай не будем называть везение твоей заслугой, ладно? Ты нас просто счастливо пронесла над пропастью. И слава Богу, что никто не сорвался.
На кухне повисла тишина. Аня подняла глаза и сказала:
— А я помню Валеру. Он учил меня читать. Я до сих пор помню, как он водил пальцем по страницам. У него на пальце не хватало фаланги, и мне было жалко его. Он говорил: «Это ерунда, маленькая, главное — голова на месте, а руки приложатся».
Виктор, который все это время молчал, сказал:
— Я вас не знал тогда. Но Катя права в одном точно: с мужчинами надо быть аккуратнее. И детей нельзя оставлять с незнакомцами. Даже если тебе кажется, что они хорошие.
— А ты хороший? — спросила Вера, глядя на мужа.
Виктор засмеялся.
— Я? Я нормальный. Но если ты меня выгонишь, я не обижусь. Потому что у тебя, Вера, в этой жизни уже было столько нормальных, что сама скоро станешь психологом.
Катя улыбнулась, Аня фыркнула. Вера вздохнула и пошла мыть посуду.
А вечером, когда Виктор уснул, а Аня ушла в свою комнату, Катя сидела на кухне одна и думала.
Она думала о том, как странно устроена жизнь: все эти опасности, которые могли уничтожить ее детство, прошли мимо, не задев. Она могла бы быть сейчас покалеченной, сломанной, напуганной. А вместо этого сидит в тепле, у нее есть нормальный отчим, младшая сестра выросла в хорошую девушку, мама счастлива.
Но где-то в параллельной реальности, Катя это знала, другой вариант этой же истории кончился плохо. Там Шерали не уехал, а остался и начал бить. Там Рома не ушел сам, а его вывозили в мешке. Там Валера не играл в джойстики, а делал страшные вещи, о которых не говорят вслух.
И Катя думала: «Повезло. Просто повезло. И никакой заслуги».
Она выключила свет в кухне и пошла спать. И когда уже лежала в постели, услышала сквозь стену, как мама говорит Виктору:
— Вить, а Катя права. Я ведь реально рисковала и не думала даже. Просто вела, как слепая. Хорошо, что ничего не случилось.
— Хорошо, — ответил Виктор сонно. — Спи, Вера. Было, и было. Сейчас другое время.
— Другое, — согласилась Вера Петровна.
И замолчала.
А в соседней комнате Катя лежала с открытыми глазами и считала до ста, чтобы заснуть. Потому что иногда, когда становится слишком тихо, в голову лезут все эти лица — Шерали, Роман, Валера, потом другие, не такие яркие, случайные, которые оставались на ночь или на неделю, и про всех них Катя тоже помнила.
И она думала: никто не знает, как повернется. Везение — это не качество характера. Это просто дыра в маршруте, куда ты не провалился. И когда мама говорит «нам повезло с отчимом», она права. Но в тысячу раз большее везение — что она вообще осталась живой с двумя дочерьми после всей той вакханалии, которую называла «новой любовью».
Катя закрыла глаза и наконец провалилась в сон. Без снов. Просто в черную глубокую яму, где нет ни зеков, ни таджиков, ни молодых любителей чипсов, ни ее мамы — молодой, отчаянно влюбчивой, бесконечно опасной для собственных детей.
А утром Виктор, как всегда, встал в семь и поставил чайник. И Катя, выйдя на кухню заспанная, увидела на сковороде яичницу с помидорами и с той самой зеленью, которую когда-то принес Шерали. Катя остановилась, посмотрела на сковородку, потом на Виктора.
— Ты откуда кинзу взял?
— В магазине купил, — удивился Виктор. — А что не любишь?
— Люблю, — сказала Катя и села за стол.
Она взяла вилку, отломила кусок яйца, пожевала и подумала: «Ну вот, даже яичницу ту же самую готовит. Мир маленький, а везение большое».
И от этой мысли на душе стало не то чтобы тепло, но хотя бы не холодно.
А это уже кое-что.