Тысяча рублей за килограмм. Я смотрю на ценник и тру глаза — на прилавке лежит то, за что в ресторане на Патриках дерут три косаря. Морской гребешок. Горой. Живой, влажный, с запахом морского бриза и открытого берега.
Продавщица, не поднимая головы, перекладывает створки:
— Берёте?
Я беру. Два килограмма. И пока она заворачивает, оглядываюсь: Терибёрка, Кольский полуостров, июль. Солнце стоит низко, хотя уже почти полдень. Ветер с Баренцева бьёт в лицо колючей влагой.
Пятнадцать лет я езжу по стране, видел всякое. Но такого ценника на гребешок — никогда. В московском ресторане только за одну порцию отдашь три тысячи, и ещё скажешь спасибо, если он не замороженный.
Тут был Иван.
Он стоял чуть в стороне и смотрел, как я считаю сдачу с пятисотки. Сорок семь лет, метеоролог на полярной станции, коренастый, плечи широкие, осанка человека, который привык к ветру. Русые волосы с сильной проседью, глаза серо-голубые. Лицо, как у всех здешних — немного щурится, даже когда солнца нет.
— Первый раз у нас? — спросил он. Не «откуда», не «турист?». Просто первый раз.
Я кивнул.
— Покажу кое-что. Времени много?
Я не торопился.
Пошли через посёлок к берегу. Мимо старого склада с выбитыми стёклами, мимо помойки, у края которой валялась целая гора крабовых панцирей. Я притормозил.
— Краб?
Иван отмахнулся: — Это не еда. Баловство. Мясо пресное, хлопоты одни.
Я посмотрел на панцири. В московском ресторане краб — праздничное блюдо, повод отметить. Здесь просто выбрасывают.
Берег встретил серой галькой и шумом прибоя. Ветер усилился. Иван шёл спокойно, не сутулясь. Показал на камни, уходящие в воду — они были сплошь покрыты мидиями и морскими ежами.
— Пробовали?
Он нагнулся, оторвал ежа, достал нож — разломил панцирь. Внутри пять оранжевых лепестков. Запах йода и водорослей, резкий и живой.
— Берите.
Я взял один лепесток прямо с ножа. Вкус — как пить море. Без горечи, с кремовым, почти сливочным послевкусием, которого я не ожидал. Холодный ветер бил в лицо, руки от влаги стали липкими, запах йода не уходил минут пять. В московском суши-ресторане морской ёж стоит от пятисот рублей за нигири. Здесь он рос под ногами, просто оторви и попробуй.
Иван смотрел на моё лицо.
— Вот так и живём, — сказал он тихо. Никуда не ездим.
На кухне у Ивана пахло ухой. Нина стояла у кастрюли — жена, сорок пять лет, тёмные волосы в пучке, движения тихие. Суп из сайды. Рыба, которую в городе считают мусорной и пускают на рыбью муку.
— Сайда же невкусная, — я сказал осторожно.
Нина улыбнулась, не поворачиваясь:
— Это треска пресная, если свежая. Сайда — другое дело.
Она поставила на стол банку с квашеной морошкой, тёмно-оранжевой. Иван достал из холодильника свёрток, развернул пергамент. Строганина из оленины — тонкие, почти прозрачные пластины, замороженные.
Он подцепил одну пальцем правой руки. На руке не хватало фаланги мизинца.
— Это что? — я кивнул.
— В девяностом консерву ножом открывал. Поскользнулся. Он глянул на руку. До больницы три дня. Сам зашил. Вот и осталось.
Строганина таяла на языке. Вкус — мясо, мох, лёгкая кислинка оленьего жира. Нина добавила к этому ложку морошки. Кислота и сладость сразу, без паузы.
Суп оказался плотным, тёмным. Сайда давала бульон почти без рыбного запаха — зато вкус был глубокий, как у долго тушёного мяса. Я съел две тарелки.
Потом сидел у окна и смотрел на тундру. Серо-зелёная, бескрайняя, под низким летним солнцем. Никаких деревьев — только мох, камень и горизонт. Тихо так, что слышно как тикают часы на стене. И этот запах хлеба, который Нина достала из буфета: плотный, чуть кислый, домашней выпечки.
Иван пил чай и молчал. Нина убирала со стола.
Я думал о крабовых панцирях у помойки. О гребешке за 50 рублей. О морском еже прямо с камня. Мы платим не за еду — мы платим за логистику, упаковку и право сидеть в правильном ресторане в правильном районе. За ощущение, что деликатес должен стоить дорого.
Иван живёт там, где деликатес растёт прямо под окном.
Кто из нас беднее?
Перед отъездом он помог закинуть рюкзак в машину. Я вспомнил, как он сказал про краба — «баловство». Тогда я не понял. Теперь понял.
Баловство — это мы. С нашими меню, ценниками и убеждённостью, что хорошая еда бывает только дорогой.
То слово так и осталось со мной. Одно. «Баловство». Вы сейчас едите — или балуетесь? Кто хочет таких историй: подписывайтесь. Анонсы в телеграм-канале и ВКонтакте.