С ледяных вершин Исполинова Хребта в долину Снежной Тишины спускалась зима. Для хищников наступала суровая пора испытаний. Семейство старой волчицы Седы rarely возвращалось к логову с добычей. Чтобы прокормиться, им приходилось обшаривать огромные пространства, ведя жизнь вечных скитальцев.
Седая хорошо понимала, что сулят заморозки и грядущие бураны. Она с тревогой вслушивалась в песни холодного ветра, силясь угадать, какую удачу или беду принесет эта зима. Чтобы дожить до весенней капели, мало обладать силой, выносливостью и храбростью. Нужно знать повадки осторожного лося, уметь обескровить оленя и обмануть горного козла. Всё это дается лишь с годами. Первую зиму молодняк еще неопытен, и вся тяжесть борьбы ложится на плечи старших. Трудно волку зимой: в тайге уже не встретить доверчивых телят, беспечных птиц или глупых зайчат. Всё повзрослело, стало быстроногим, научилось защищаться или улетело на юг. На пропитание остались только крупные звери, а в одиночку даже самому сильному волку их не одолеть. Только сообща, единым усилием большой стаи, можно добыть кусок мяса. И Седая втайне надеялась на это, но побаивалась, что её сын, не по возрасту дерзкий и властный волк по кличке Север, захватит власть слишком рано. Тогда жди беды: у него еще нет нужной мудрости, он размечет выводок в бесшабашных набегах, придут чужие стаи, и некому будет отстоять их родную страну — долину Снежной Тишины.
Поразмыслив, волчица решила собрать возле себя детей двух старших поколений. Так будет надежнее. Они уже стали настоящими охотниками, с ними легче перезимовать. А главное — не так вольно будет Северу. Оставив стаю в укромном распадке, Седая отправилась в путь. Она не собиралась разыскивать потомство по всем окрестностям. Она знала, что её дети бродят неподалеку, но без разрешения не смеют пересечь границу родных владений, откуда были изгнаны ранней весной. Ей нужно было лишь подать знак.
У каждого поворота, у каждой заветной тропы она задерживалась, обнюхивала пни, разбиралась в свежих метках, узнавая, что творится за пределами её страны. Затем она оставила свои особые отметины, понятные только Белогрудым волкам. Они говорили: «Граница открыта. Возвращайтесь». Ничто не ускользало от её пристального взгляда. Она узнала, что владения пересекла семья лосей, прошла дерзкая росомаха, а козы сбиваются в табуны и скоро покинут долину, уходя на юг, где снега мельче. Надо было спешить показать молодым волкам, как охотиться на этих быстроногих животных.
Узнала она и другое: к границам подходили чужие стаи с явным намерением завладеть богатой долиной. Их следовало проучить. Но Седая чуяла, что годы убавляют её силу. Утратилась былая ловкость, ослабла мертвая хватка. И враги, казалось, тоже пронюхали об этом. Вот и топчутся у рубежей, выжидая случая свести старые счеты. Задерживаясь на возвышенностях, волчица подолгу всматривалась в ночной сумрак, окутывавший соседние земли. На рассвете она замкнула круг и вернулась к своим. А следом за ней в стаю пришли два чужих самца. Седая встретила их равнодушно, чтобы те не возомнили, будто в них нуждаются. Но для молодых волчат появление незнакомцев стало неожиданностью. Они сгрудились вокруг пришельцев, обнюхивая их. Надо же узнать, откуда они, зачем пришли и почему у них на груди такая же белая манишка. Волчата заглядывали им в глаза, пытаясь угадать силу и определить, какое место те займут в стае.
Позже всех нехотя поднялся Север. В его позе уже сквозила гордость будущего вожака. Независимым взглядом он осмотрел незнакомцев, а затем широко зевнул, распахнув пасть, и показал острые клыки, подобно клинкам. Потом стал лениво потягиваться, прогибая упругую спину и поочередно вытягивая сильные задние ноги. Пришельцы переглянулись, не понимая, откуда взялся этот дерзкий юнец. Они подошли ближе, желая обнюхать его, но Север вдруг ощетинился и принялся когтями чертить по мерзлой земле глубокие борозды. Такого не ожидал никто. Подобные росчерки имел право делать только вожак. Волки замерли в ожидании. Седая рассвирепела и тут же вцепилась сыну в загривок, желая бросить его наземь, как щенка. Но не тут-то было. Север продолжал стоять, широко расставив пружинистые ноги, словно врос в землю. Он даже не огрызнулся и не попросил пощады. Казалось, ни один волосок не дрогнул на нём, будто он был вылит из металла. Никогда ещё сын не выглядел таким могучим и властным, как в эти минуты первой ссоры с матерью.
И всё же какая-то внутренняя сила сломила его натуру. Что-то щенячье, живое еще оставалось в нем, а мать всё еще была наставницей, проводником в ту жизнь, куда он так спешил войти. Это и заставило молодого волка подойти к Седой и покорно лизнуть ей лапу.
Над бором вышина копила тучи, ожидался первый снегопад. Волчица решила увести стаю от этого лога как можно дальше. Ничто не должно напоминать стае о бунте Севера, о её собственной старости. К полудню волки уже стояли у озера Амудига, где нужно было переждать, пока не подойдут остальные, выжившие из прежних выводков. Когда возле Седой собрались все, оставалось лишь установить порядок. Ни в одном зверином сообществе нет такого строгого разграничения обязанностей, как в волчьей стае. Здесь каждому отводится место по силе и ловкости, а больных и слабых нет — они уничтожаются без жалости, и только здоровые остаются для борьбы за существование. Но и этим сильным и приспособленным удача дается с трудом. Седая умела наводить порядок: пронырливым надлежало находить зверя, быстроногие гнали его в нужном направлении, а самые мощные настигали и брали добычу мертвой хваткой. Но самым опытным доставалась самая рискованная работа — валить жертву наземь. А окончить начатое мог только вожак. Только ему принадлежало право первым хлебнуть горячей крови. С этой ночи стая начнет свои беспощадные набеги. Голод, неудачи и лютые морозы станут их верными спутниками. В таком деле не промахнись, не оплошай, и больше всего бойся своих же сородичей — родственные чувства у волка просыпаются только при сытом желудке.
Прежде всего нужно было устроить большую охоту в честь начала зимнего сезона. Пусть все посмотрят, на что еще способна Седая, а удача закрепит за ней былую славу и уймет врагов. Но куда повести стаю? В бору зимой ротозеев нет. Те, кто остался на холода, держатся скрытно, стараясь не оставлять следов, потому и нелегко их обнаружить. С неба на остывшую землю падали невесомые пушинки снега, порывы ветра подхватывали их и разносили по всему лесному пространству. Волчица поднялась на ноги, стряхнула с шерсти снег и долго всматривалась в мутнеющие сумерки. Затем, подав знак следовать за ней, покинула пригорок. В густой чаще заскользила серая разбойничья вереница. Так начала Седая свои набеги на долину Снежной Тишины в эту ледяную зиму.
Совсем иначе теперь выглядела долина. На земле не осталось ни рытвин, ни бугров — всё сгладила снежная белизна. Мороз усмирил свирепый ветер, и тот, словно стреноженный конь, притих в ледяных оковах. С обитателями тайги зима обошлась по-своему: одних загнала в глубокие норы, других — в щели и дупла, а многих уже умертвила. Зима не терпит суеты и шума, холодное безмолвие царит в её пределах. На белом снегу проступили синеватые тени долгого вечера, но на завитушках хвойных лап высоких деревьев ещё догорал закат, и одинокое облачко в небесной синеве пронизывали лучи уходящего солнца.
Вдруг короткий шорох пробежал по лесу — это белка уронила шишку с вершины сосны. Бойкий зверек без сожаления проводил её взглядом до земли, посмотрел на догорающий закат и сразу забеспокоился. Пора возвращаться в гнездо. Скоро сумрак разбудит хищников. Белка, шурша коготками по стволу, спустилась к последнему сучку, но тут же насторожилась. Что-то подозрительное почудилось ей. Сердечко забилось часто-часто. Как назло, стало быстро темнеть, и она не заметила пары острых глаз, давно наблюдавших за ней с земли. Снег у подножия сосны взвихрился, и оттуда вырвался темно-бурый соболь по имени Искра. Он мгновенно прилип к стволу. Белка в мгновение ока оказалась на вершине, но в глазах её плескался страх. Хищник не ловил её сразу, он гнал жертву прочь. Белку охватил дикий ужас. Второпях она прыгнула на ветку соседнего дерева, но сорвалась и упала в снег. Искра уже был тут. И вновь белка метнулась наверх, но в цепких лапках уже не было ловкости, словно притупились коготки и перестал пружинить хвост. Соболь гнал и гнал, не давая передышки. Ещё один неудачный прыжок, падение, короткий писк — и она уже в зубах хищника. Нечасто так легко доставалась Искре добыча. Половину он съел, а половину оставил про запас.
Соболь хорошо знал: зимой голод — частый гость. Он обвел местность острым взглядом и за колодой увидел глубокую вмятину в снегу. Лучшего места спрятать остатки трапезы не найти. Но вдруг он замер, пораженный неожиданностью, даже выронил добычу — от вмятины несло таким противным запахом, что его замутило. Осторожно подкравшись, он обнюхал её. Это был медвежий след. Неслыханно, чтобы зимой по долине бродил косолапый! Тяжелой поступью медведь перешел овраг и прямиком потянул на юг, нигде не задерживаясь, не прилегая отдохнуть. Искра побежал по следу. В бору уже наступила ночь, но зверек неплохо видел в темноте. Ему вспомнилось, что где-то здесь он видел осенью свежую берлогу. Наверное, к ней и держит путь старый бродяга. Соболь уже хотел вернуться к своей норе, как вдруг на него пахнул запах крови и свежего медвежьего мяса. Он растерялся. Неужели старый Ворон, гроза этих мест, погиб? Разве могло такое случиться? Ведь сильнее его никого не было в бору.
Искра потянул носом ещё раз. Пахло именно мясом. Он взобрался на пенек и замер: снег вокруг был утоптан и окровавлен, а на дне глубокой ямы лежали бесформенные куски медвежьей туши. На мясе бурая шерсть, но старый Ворон всегда носил черную шубу. Соболь обнюхал останки. Нет, это точно был не Ворон. Вот и берлога. Зверек просунул мордочку в лаз, но тут же отпрянул — изнутри пахнуло лежалой подстилкой и теплым, душным медвежьим духом. Значит, здесь зимовал тот самый медведь, который убил Ворона. Искра принялся разбирать следы. Старый великан пришел к чужой берлоге прямиком, видимо, точно знал, где она. Но убежище оказалось занято. Он разворотил вход, растревожил спящего хозяина и долго выманивал его наружу. Когда тот наконец вылез, разразилась смертельная схватка. Лес трещал, снег взвихрился, и от звериного рева стонала тайга. Искра понял: старый Ворон решил захватить берлогу чужака. Но, покончив с противником, он не остался в теплом убежище, а побрел дальше по тайге, в холод и снег.
Старый Ворон так и не оправился вовремя от волчьих укусов. Непросто оказалось залечить раны. Ему пришлось покинуть излюбленные горные склоны и спуститься в тайгу, где меньше гнуса. Он лечился испытанным средством — языком и слюной, питался целебными травами, а в зной уходил к болотам и подолгу валялся в грязи, чтобы унять боль. Но раны заживали плохо. Время летело неумолимо, приближая великий перелом. В тот год всё пошло наперекосяк. Все собратья Ворона давно нагуляли жир, оделись в плотный мех и вырыли берлоги. Да и не только медведи приготовились к зиме: даже бурундуки натаскали в норы ягод и орехов, а барсук раздобрел так, что еле ходил. Пока все отъедались и строили жилища, Ворон болел. Он остался на зиму в полуоблезлой шубе, без жирового запаса. А без жира как зарываться в землю? Не вырыл он берлоги, вот и бродил как неприкаянный. Непривычна ему белизна снегов, непривычен холод. Выпавший снег укрыл ягодные поляны, засыпал стланик с орехами, и к голоду добавился холод.
Тогда и вспомнил он, что осенью видел на краю бора вырытую кем-то берлогу. И старый медведь вышел на бугор, огляделся и прямиком направился к ней. Ходить по тайге бесшумно он умел. Но молодой хозяин не захотел уступать теплое жилье. Кому охота зимовать под открытым небом? Однако Ворон стоял на своем, вытащил соперника наружу. Сил прежних уже не было, не смог он прикончить врага одним ударом. Завязалась битва. Кто хоть раз видел страшную драку медведей, того уже ничем не удивишь. Сколько злобы, сколько свирепости живет в этом с виду неуклюжем звере и какая страшная сила таится в его пасти! Но всякая борьба имеет конец. С огромным трудом старый Ворон одолел хозяина, разорвал его, наелся до отвала, но в берлогу так и не лег. Он словно понимал, что без жира ему не перезимовать. Какая-то неведомая сила гнала его всё дальше.
Вместе со снегопадом грянули морозы. Старый Ворон тянул свой след глубокой бороздой, а короткие ноги оказались неприспособленными к ходьбе по глубокому снегу. Он шел бесцельно, потому что мороз не давал ему лечь. Всё вокруг стало чужим. Однажды, после сытной трапезы, его потянуло в сон. Он прилег на снег, но вдруг кто-то невидимый больно ущипнул его за ухо, а потом за нос. Медведь открыл глаза — никого. Он свернулся клубком, поджал лапы по привычке, которой раньше не знал. Но тут же по спине словно провели чем-то острым. Ворон вскочил, но вокруг было пусто. Тогда он решил уйти с этого беспокойного места.
В холодном бору всё спало. Только одинокие шаги старого медведя по мягкому снегу нарушали зимний покой. Нахозяйничал мороз! Всех загнал по норам, но не мог не заметить бесцельно шатающегося великана. Пошел снег, мокрая шерсть начала леденеть, по телу побежали колючие мурашки. И тут пришло самое страшное — начали мерзнуть лапы. У лисиц, зайцев, росомах на зиму между пальцами вырастает густая шерсть, согревающая ступни. У медведя же лапа снизу голая, ничем не защищенная. Единственное спасение — лечь, поджать лапы под себя и согреть их. Но мороз тотчас пробирался под шерсть, и Ворон брел сквозь ночь, слабея с каждым шагом.
Наконец наступило утро. Как только выкроились на фоне неба мохнатые контуры сосен и в чаще поредел мрак, старый ворон по имени Карк покинул ночлег. Он поднялся высоко над бором и сразу увидел неровный медвежий след. «Теперь только догнать его, — подумал он, — а дальше всё пойдет как надо». Впереди, на открытой мари, показалось темное пятно. Еще не долетев, Карк узнал старого Ворона. Он стал кружить над медведем, оглашая округу хриплым карканьем. Медведь злобно покосился на черную птицу и свернул в лес. Ворон махнул щербатыми крыльями, будто обещая скоро вернуться, и улетел. Теперь надо было спешно разыскать Седую.
Карк облетел предгорья, покружил над озером — всё напрасно. Он хорошо знал эти места и особенно большой холм с единственной сосной, откуда не раз выслеживал добычу для волчьей стаи. Холм высился снежной шапкой среди темных крон. Ворон опустился ниже, осмотрел прилегающую тайгу — ни души. Тогда он вернулся и уселся на вершине сосны. Ему было видно всё огромное пространство, укрытое белизной. Вдруг у подножия холма качнулась ветка. Кто там прячется? Карк, распластав зубчатые крылья, бесшумно спланировал вниз. «Кар-ра! Кар-ра!» — закричал он, увидев затаившихся в снегу Седую и Севера. Волчица сморщила нос и беззвучно оскалилась: «Молчи, не сорви охоту!».
Ворон взмыл вверх и полетел осматривать бор. Замыкая большой круг, он заметил небольшой табунок коз. Животные пугливо выкатились на опушку и замерли, настороженно повернув головы. Кого же они испугались? Карк подлетел ближе, но козы, сорвавшись с места, уже неслись огромными прыжками по своему следу. А за ними, развернувшись полукругом, бежала волчья стая. Они намеренно гнали уставший табун к большому холму, прямо в засаду.
Слух Седой уловил долгожданный шум — дробный перестук крошечных копыт по насту. Волчица напружинила спину, пропустив далеко вперед задние ноги, готовая к броску. Её позу точно скопировал молодой Север. Его глаза налились кровью, кончики ушей дрожали, и весь он был поглощен приближающимся шорохом. Табун летел прямо на них, расстояние быстро сокращалось. Козы уже достигли подножия холма, как вдруг перед ними, словно из-под земли, взметнулся сноп снежной пыли. Душу раздирающий крик двух пойманных животных нарушил утреннюю дрему. Из-за леса показалось солнце, осветив холодными лучами печальную картину: на снегу у холма волки доедали добычу. Но что для стаи в тринадцать голодных глоток две козы? Невелика удача.
Вот тут-то и подвернулся старый Карк. Он повел Седую, а за ней и всю стаю прочь от большого холма. Волки бежали гуськом, утаптывая снег в один глубокий след. Давно остались позади и холм, и приметные ключи, и широкие пади. Внезапно стая наткнулась на свежий след лося-самца. Седая было повернула к нему, думая, что именно к сохатому вел их ворон. Но Карк настойчиво звал в другую сторону. Бег затянулся. Солнце поднялось высоко, дятлы и кедровки прекратили кормежку, даже чуточку потеплело, а старый ворон всё вел их дальше. Волки уже изрядно проголодались. Наконец Карк обогнул кромку бора, вывел стаю на крючковатую марь, и волки наткнулись на медвежий след. Все разом оторопели. Первым пришел в себя Север. Не дожидаясь команды, он рванул по следу старого Ворона, увлекая за собой всю стаю. В другое время Седая жестоко наказала бы его за своеволие, но сейчас она полностью разделяла желание скорее настичь медведя. Когда волки охвачены единым порывом, нет более грозной и сплоченной силы. Трудно представить, кто в тайге мог бы выдержать бешеный натиск организованной стаи Белогрудых.
С какой невероятной скоростью несся Север! Мелькал валежник, мелькали кусты, взлетали вспугнутые птицы, в ужасе разбегались зайцы. По силе запаха волки чуяли — медведь уже близко. Это придавало им сил. Стая выкатилась на взгорок и на мгновение замерла: далеко впереди, на белом покрывале мари, двигалась черная точка. Седая, воспользовавшись остановкой, вырвалась вперед и уверенно повела стаю наперерез.
А старый Ворон брел, ничего не подозревая. Невероятная усталость сковала его тело. Плохонькая шуба не спасала от наседавшего мороза, лапы окончательно закоченели. Он часто останавливался и поджимал их, пытаясь хоть немного согреть. Ноющая боль гнала его дальше. Иногда он падал, и тогда из глотки вырывался рев, полный отчаяния и ярости. Вдруг до его слуха долетел нарастающий шум. Он оглянулся. Волки! Старый Ворон не успел ничего сообразить, как Север прыгнул на него. Тут же подоспели остальные. Всё смешалось в один рычащий клубок и, взрывая снег, покатилось по поляне. «Кар-ра! Кар-ра!» — захлебывался в восторге Карк, кружа над побоищем.
Медведь вскочил и с ужасом понял, что замерзшие лапы больше не способны его защищать. Когти, верно служившие ему, вышли из повиновения. Оставалась последняя надежда — страшные челюсти. Распахнув пасть, Ворон бросился в гущу стаи. Снова свалка, рев и снежная пыль. Молодая волчица по имени Стрелка замешкалась и попала в его объятия. Медведь сжал челюсти, готовясь прикончить ее, ведь в нём еще таилась чудовищная сила. Но тут подоспел Север. Отчаянным прыжком он бросился на старого Ворона и резанул его клыком по левому глазу. Медведь взревел, разжал хватку и, расклинив стаю, вырвался из окружения. Его след заметался по бору пьяной, ломаной линией.
Волки задержались. Медведь теперь никуда не уйдет со своего кровавого следа. Но прежде нужно было решить судьбу раненой. Закон волков жесток: кто не может продолжать борьбу, тот не должен жить. Стая плотным кольцом окружила Стрелку, ожидая команды Седой. И тут в кругу, рядом с раненой, словно из-под земли вырос Север. В его широко расставленных ногах, в сгорбленной спине и покрасневших глазах читалась непоколебимая решимость защищать. Это шло вразрез с древним законом. Старый волк по кличке Клык оскалился, и вся стая по его безмолвному сигналу набросилась на Севера. Полетели комья снега, послышался визг и лязг зубов. Давно волки ждали случая поставить выскочку на место. Но Север только отбивался, будто накапливая ярость. Вдруг он рванул первого попавшегося — у того как не бывало полбока. Затем схватил второго, третьего. Придя в неистовство, он разметал стаю в мгновение ока, словно сокол стаю уток. Только Седая осталась равнодушной к этой драке. На этот раз она не хотела ссориться с сыном, чуя в нем правду новой силы. А Север улегся рядом со Стрелкой и ни единым движением не выдал боли, что терзала его тело после схватки.
Передышка была недолгой. Седая подала знак подниматься. Впереди ждала главная работа. Все вскочили. Поднялся и Север. Только Стрелка продолжала лежать, с тревогой и надеждой глядя на своего защитника. Ещё мгновение — и стая вновь понеслась по следу медведя. Север стоял в нерешительности, не зная, остаться или бежать со всеми. Но как только серая вереница скрылась за холмами, в нем проснулся инстинкт — злой, мстительный, лишенный жалости. Огромными прыжками он бросился догонять стаю.
Старый Ворон уходил густым бором, оставляя за собой кровавый след. Он часто останавливался, поворачивал лобастую голову и с тревогой вслушивался в шум старых сосен. Теперь он не бежал, а еле плелся. Силы покидали его, но холод не давал ни на минуту остановиться. Медведь оглянулся. В просветах между стволами замелькали черные точки — они быстро нагоняли. В этот миг надвигающейся гибели он бросился к сосне. Но лапы его не слушались, когти скользили по замерзшей коре. Напрягая последние силы, он сумел взобраться лишь на первый сук, чуть выше своего роста.
Атаку снова возглавил Север. Седая бежала стороной, наблюдая за его работой. За свою долгую жизнь она не видела такой ловкости и стремительности. Север заметил взбирающегося на дерево медведя и, не добегая, сгорбился и взвился в воздух. Медведь хотел обхватить ствол лапами, но когти не удержали, и он вместе с волком, прилипшим к его спине, рухнул в снег. В тот же миг подоспела стая. Протяжный, полный муки и ярости рев оповестил всех жителей долины Снежной Тишины о кончине старого Ворона.
За горы заходило солнце. Сумрак окутывал бор, усиливался ветер. Волки, окончив пир, отдыхали тут же, зализывая подошвы лап, стертые в долгой погоне. Только среди них не было Севера. Ночная совушка видела его далеко на заснеженной мари. Он возвращался к раненой Стрелке, неся в зубах щедрый кусок добычи. Вопреки древнему закону, он выбрал не месть, а заботу, доказав, что сила нового вожака — не только в клыках, но и в сердце.