Экран смартфона мигнул в темноте спальни. Половина третьего ночи. Я провела пальцем по стеклу, отгоняя сонную пелену. Номер был незнакомый.
Сестра ваша у меня спит на кухне. Заберите ее утром, мне в смену к восьми. Галина, Пятерочка на Бауманской.
Я села на кровати. Одеяло сползло на пол. Босые ноги коснулись холодного ламината, но я даже не потянулась за тапочками. Двенадцать лет. Ровно двенадцать лет прошло с того дня, как умерла мама, взяв с меня обещание приглядывать за младшей. Двенадцать лет ночных звонков, истерик, чужих долгов и спасательных операций.
Я набрала номер. Абонент был недоступен. Открыла мессенджер, нашла профиль Ксении — «Был(а) в сети 40 минут назад».
Пальцы сами нащупали пульт от кондиционера. В комнате было душно, но меня знобило. Я смотрела на короткую строчку от незнакомой женщины. Кассир из супермаркета подобрала мою тридцатидвухлетнюю сестру. Звучало как абсурд, но для Ксении это был просто очередной вторник. Но тогда я еще не знала, что этот вторник станет последним.
Вечер накануне начинался тихо. Я пришла с работы, сварила макароны, достала из холодильника котлеты. Налила чай. По телевизору бубнили новости.
Звонок в дверь разорвал тишину в девятом часу. Я не ждала гостей. В глазок было видно только растрепанную макушку. Щелкнул замок. Ксения ввалилась в коридор вместе с тяжелым запахом дешевого сидра и сигарет. В одной руке она сжимала порванный бумажный пакет, из которого торчали домашние штаны и фен.
— Он меня выгнал, Аня, — с порога заявила она, скидывая кроссовки прямо на мой светлый коврик. Подошвы оставили грязные серые следы.
Я прислонилась спиной к стене. Это был шестой раз за последние пять лет, когда очередной «мужчина всей ее жизни» выставлял Ксению с вещами.
— Что на этот раз? — спросила я, глядя на грязный коврик.
— Он невыносим! Представляешь, устроил скандал из-за того, что я взяла его машину без спроса. А я просто поехала к Дашке на дачу. Поцарапала бампер о ворота, делов-то. Он орал как резаный. Сказал, что я безответственная.
Ксения прошла на кухню, как к себе домой. Открыла холодильник, достала пакет сока и приложилась прямо к горлышку.
— А ты ответственная? — я зашла следом, забрала у нее сок и поставила на стол. — У тебя прав нет, Ксюша. И страховки в его машине на тебя тоже нет.
— Ой, только не начинай свои бухгалтерские нотации! — она отмахнулась, садясь на табуретку. — Ты мне лучше переведи тысяч пять. И я у тебя поживу пару недель, пока квартиру не найду.
Она говорила это будничным тоном. Так, словно заказывала доставку еды. У меня в голове щелкнул невидимый калькулятор. Три года назад я закрыла ее долг по кредитке — триста пятьдесят тысяч рублей. Она брала их на «запуск бизнеса по продаже свечей», а спустила на поездку в Сочи с очередным парнем. Я отдала свои накопления, отложенные на ремонт ванной. Ванная до сих пор стояла с облупившейся краской.
— Нет, — сказала я.
Ксения замерла. Сок капнул с края пакета на столешницу.
— В смысле — нет?
— В прямом. Денег не дам. И жить ты здесь не будешь.
Она театрально рассмеялась, откинув назад волосы.
— Ань, ты чего? Я на улице останусь. У меня на карте двести рублей. Ты же моя сестра. Кровь не водица, забыла? Мама бы в гробу перевернулась, если бы услышала.
Запрещенный прием. Она всегда била именно туда. Я смотрела на ее лицо — гладкое, без единой морщинки, в то время как у меня от вечного недосыпа залегли тени под глазами. Внутри ворохнулось липкое, тяжелое чувство. Долгие годы я убеждала себя, что помогаю из благородства. Но где-то на самом дне души я знала правду: мне было стыдно признаться, что все эти годы потрачены впустую. Что маминой просьбы недостаточно, чтобы сделать из инфантильной женщины взрослого человека. И еще — самая постыдная мысль — на фоне ее вечных катастроф моя скучная, одинокая жизнь с графиком с девяти до шести казалась мне правильной. Стабильной. Я была «хорошей сестрой». Без нее я становилась просто женщиной, которой некого ждать по вечерам.
— Вызывай такси и поезжай к Дашке, — я взяла тряпку и вытерла каплю сока со стола. — У нее большой дом. Она тебя примет.
— Дашка с мужем поругалась, ей не до меня! — голос Ксении сорвался на визг. Лицо пошло красными пятнами. — Ты просто завидуешь! Сидишь тут в своей норе, ни мужика, ни детей, одни отчеты в голове! Старая дева, которая издевается над родной кровью!
Я подошла к ней, взяла за локоть и потянула к выходу. Она сопротивлялась, но неумело. Алкоголь делал ее движения ватными.
— Аня, пусти! Ты не имеешь права!
Я молча дотащила ее до коридора. Сунула в руки пакет с феном. Носком туфли выпихнула за порог ее кроссовки.
— Иди куда хочешь, Ксения.
Я захлопнула дверь и повернула фиксатор замка на два оборота. За дверью еще минут десять раздавались удары кулаками и грязные ругательства. Потом шаги стихли. Я сидела на пуфике в коридоре, глядя на грязный след на коврике.
И вот теперь — сообщение от кассирши.
Утро выдалось серым, с мелким, колючим дождем. Бауманская встретила меня гудками машин и запахом мокрого асфальта. Я нашла нужный дом — старую пятиэтажную хрущевку, спрятанную во дворах за деревьями. Поднялась на третий этаж. Лифта здесь не было, ступени выкрошились по краям.
Дверь тридцать второй квартиры оказалась приоткрыта. Из щели тянуло сигаретным дымом. Видимо, хозяйка выходила курить на площадку.
Я уже занесла руку, чтобы постучать, как из глубины квартиры донесся голос Ксении. Она говорила по телефону. Громкая связь была включена, и я отчетливо слышала оба голоса.
— Да говорю тебе, она прогнется, — голос сестры звучал бодро, без ночных слез. — Она всегда прогибается. Сегодня вечером приедет с извинениями, еще и денег привезет.
— А если нет? — раздался из динамика гнусавый голос ее подруги Даши. — Ты же на улице спала.
— Ой, скажешь тоже — на улице! — Ксения хмыкнула. — Зашла в супермаркет погреться, пустила слезу на кассе. Там тетка такая сердобольная сидела, Галина. Я ей наплела, что меня муж бьет, а сестра из дома выгнала, чтобы долю в квартире отжать. Она меня к себе притащила, чаем напоила. Сейчас на работу ушла, ключи оставила. Я тут хоть неделю могу жить.
Я замерла. Рука, зависшая над дверью, задрожала. Внутри кольнуло сомнение. А вдруг я правда перегнула палку? Вдруг вчера вечером надо было хотя бы налить ей супа и уложить на диване? Может, это моя жесткость довела ее до того, что она врет случайным людям?
— Слушай, — продолжала Ксения, шурша чем-то на фоне. Кажется, открывала чужой холодильник. — Анька никуда не денется. Я ей вечером напишу, что у меня температура под сорок и подозрение на пневмонию. Она примчится. У нее же синдром спасателя, она без меня вообще не знает, зачем живет. Только на работу таскается. Если я перестану косячить, ей же гордиться нечем будет.
Воздух в подъезде внезапно стал тяжелым. Сомнения испарились, оставив после себя только сухую, колючую пустоту. Она все понимала. Все эти годы она прекрасно видела мои слабости, мои комплексы, мою дурацкую потребность быть нужной. И методично этим пользовалась. Не по глупости. По расчету.
В этот момент на лестничной клетке этажом выше хлопнула дверь. Раздались тяжелые шаги. Я отступила на шаг назад. По лестнице спускалась женщина в синей форменной жилетке «Пятерочки». Седые волосы стянуты в тугой хвост, в руках пакет с мусором.
Она остановилась, увидев меня. Окинула взглядом мое строгое пальто, кожаную сумку.
— Анна? — тихо спросила она.
Я кивнула.
— Я Галина. Телефон дома забыла, вернулась с полдороги. Она посмотрела на приоткрытую дверь. — Слышали?
— Слышала.
Галина вздохнула. Поправила лямку сумки на плече.
— Знаете, я ведь ей поверила ночью. Глаза такие несчастные. А сейчас иду и думаю — почему у нее от перегара за версту несет, если муж бьет?
Она толкнула дверь. Я шагнула следом.
Мы зашли на кухню. Ксения сидела за столом в чужом махровом халате и доедала бутерброд с колбасой. Увидев нас, она поперхнулась. Телефон полетел на стол, экран погас.
Я остановилась у дверного косяка. В нос ударил резкий запах хлорки — Галина, видимо, недавно мыла полы — и старой заварки. За окном с лязгом проехал трамвай, заставив мелко дребезжать стекла в рассохшихся деревянных рамах.
В углу монотонно гудел старый холодильник «Саратов». Его вибрация отдавалась в полу, переходя в мои ботинки. Я крепко сжала ручку сумки. Ремешок врезался в ладонь, оставляя красный след на коже. В горле пересохло. Я сглотнула, почувствовав металлический привкус, словно разжевала таблетку аспирина.
Мой взгляд упал на стол. Перед Ксенией стояла синяя советская кружка. На ее ободке был скол. Большой, неровный. Я смотрела на этот скол и думала о том, что он похож на контур сапога. Как Италия на карте. Интересно, Галина пьет из этой кружки или держит для гостей? И почему она не выбросит ее, ведь об этот край можно порезать губу.
У меня дома закончился стиральный порошок.
Эта мысль промелькнула в голове совершенно не к месту. Я должна купить порошок после работы. И гель для мытья посуды.
— Аня… — Ксения сглотнула колбасу. Ее лицо мгновенно изменилось. Глаза наполнились слезами, губы задрожали. — Анечка, ты приехала.
Она потянулась ко мне.
Я не шелохнулась. Продолжала смотреть на скол.
— Собирайся, — сказала Галина, ставя мусорный пакет у порога. — Я передумала. Жить ты здесь не будешь.
Ксения заморгала, переводя взгляд с кассирши на меня.
— Ань, ты чего молчишь? Скажи ей! Она меня на улицу выгоняет!
Я перевела взгляд на сестру. Растрепанные волосы, чужой халат.
— Ты оставила у меня паспорт, — мой голос звучал ровно, как у робота в справочной службе. Я расстегнула сумку, достала бордовую книжечку и положила на край стола. Рядом опустила скрученный провод от зарядки. — Вот. Больше у меня твоих вещей нет.
— В смысле? — Ксения вскочила. Стул скрипнул по линолеуму. — Ты меня здесь бросишь? С этой…
Она не договорила.
— Да, — сказала я. — Брошу. Пневмонию лечи антибиотиками. За долю в квартире можешь судиться, но она полностью на мне с две тысячи четырнадцатого года. Удачи, Ксюша.
Я развернулась и пошла по коридору.
— Ты не посмеешь! — полетело мне в спину. — Мама тебя не простит! Ты мне жизнь сломала своей гиперопекой!
Я открыла входную дверь.
— Ключи на тумбочку положи и на выход, — донесся с кухни усталый голос Галины.
Дверь подъезда хлопнула, отрезая меня от прошлого.
Дождь на улице усилился. Я шла к остановке трамвая, не раскрывая зонт. Мелкие капли оседали на волосах, холодили лоб. Вокруг спешили люди, машины окатывали тротуар грязной водой. Мир не остановился.
Я не поехала на работу. Взяла отгул. Весь день бродила по торговому центру, пила кофе, смотрела на витрины. Телефон молчал. Ксения не звонила. Я заблокировала ее номер еще в трамвае, но внутри все равно жило ожидание вибрации.
Вечером я вернулась в свою чистую, тихую квартиру. В коридоре не было грязных следов — я вымыла коврик еще утром. В холодильнике лежали остатки макарон.
Я подошла к ключнице, висящей на стене. На нижнем крючке висел запасной комплект ключей. Тот самый, который Ксения потеряла два года назад. Я тогда сделала новый, но так и не отдала ей, оставила висеть «на всякий случай». Случаев было много. Я сняла связку с металлического крючка. Металл звякнул. Долго смотрела на зубцы, потом открыла нижний ящик комода, где лежали старые батарейки и ненужные чеки, и бросила ключи туда. Задвинула ящик.
Потом я поняла: я злилась не на сестру. Я злилась на себя — за то, что отдала лучшие годы жизни на обслуживание чужих иллюзий, называя это любовью.
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые истории. А как бы вы поступили на месте Анны? Можно ли навсегда вычеркнуть родного человека из жизни? Делитесь мнением в комментариях.