Шуба была тяжёлой.
Я перекинул её через руку, пощупал карманы — на автомате, по привычке.
Так делают перед сдачей в хранение: вдруг деньги, вдруг ключи.
В левом кармане была бумажка.
Я подумал — чек. Или квитанция из химчистки.
Развернул прямо у стойки, не отходя.
Там было четыре слова.
Вчера было лучшим днём. Не забывай меня.
Дата внизу — мелким почерком, шариковой ручкой.
Два года назад. Декабрь.
Я стоял у стойки и смотрел на листок.
Девушка за стойкой что-то говорила про квитанцию.
Я не слышал.
Четыре слова. Декабрь. Два года назад.
Я сложил записку. Убрал в куртку.
Сдал шубу. Взял квитанцию.
Вышел.
───⊰✫⊱───
Машина была на парковке за углом.
Я сел. Завёл двигатель. Не поехал.
На улице было минус восемь. Стекло начало запотевать изнутри.
Я смотрел на него и ждал — сам не знал чего.
Почерк был незнакомый. Мужской. Ровный, с наклоном.
Буква «д» в слове «день» — с петелькой снизу.
Я достал записку снова. Перечитал.
Вчера было лучшим днём.
Каким днём? Какое вчера?
Декабрь два года назад — я тогда был в командировке. Екатеринбург.
Три дня. Вернулся четвёртого, она встречала в аэропорту.
Или не встречала?
Я не помнил. Не мог вспомнить. Просто не помнил — встречала или нет.
Семнадцать лет вместе — и я не помню, встречала ли она меня из командировки.
Стекло запотело совсем. Я включил обдув.
Может, это старое. Может, это закончилось давно.
Может, она сама забыла что записка там.
А может, не забыла.
Я сидел ещё минут двадцать.
Потом поехал домой.
───⊰✫⊱───
Ирина была на кухне.
Жарила котлеты — я почувствовал запах ещё в прихожей.
Лук, мясо, что-то горелое чуть-чуть по краям.
Она всегда немного пережаривала.
— Сдал? — спросила она, не оборачиваясь.
— Сдал.
Я разулся. Повесил куртку. Записка была во внутреннем кармане.
— Квитанцию положи на полку, а то потеряешь.
— Положил.
Не положил. Так и было в кармане.
Я прошёл на кухню. Сел на своё место — у окна, где всегда сижу.
За окном темнело. Фонарь на углу уже горел.
Она поставила тарелку передо мной. Котлеты, картошка, огурец.
Всё как всегда. Тарелка та же — с синей каёмкой, купили ещё в первой квартире.
— Ешь пока горячее, — сказала она и села напротив.
Я смотрел на неё.
Сорок три года. Волосы короче, чем были раньше. Стрижку сделала в сентябре — сказала, так удобнее. Я тогда подумал: стало лучше. Так и есть — стало лучше.
Она ела и смотрела в телефон. Листала что-то.
Потом отложила. Подняла голову.
— Что-то случилось?
— Нет, — сказал я. — Устал просто.
— Понятно.
Она снова взяла телефон.
Я думал: сейчас. Скажу сейчас.
Достану записку и положу на стол между тарелками.
Просто молча положу — и буду смотреть.
Не достал.
Почерк с петелькой на «д» — я его не знал.
Но это ничего не значило. Я вообще мало кого знаю из её жизни.
Подруги, коллеги, соседка Светлана которая каждый год дарит ей что-то на Новый год.
Может быть, это была подруга. Женщина. Просто фраза после хорошего дня.
Может быть.
Котлеты остывали. Я начал есть.
— Кстати, — сказала она. — Шуба цела была? Ничего не потеряла?
Пауза была секунды три. Не больше.
— Цела, — сказал я. — Всё нормально.
Она кивнула и снова уткнулась в телефон.
Я жевал котлету и смотрел на неё.
На её руки. На манеру держать вилку. На то как она моргает когда читает что-то интересное.
Семнадцать лет я смотрел на эти руки.
И не знал — что ещё смотрели на них. Чьи руки ещё держали эти.
Или не держали.
Или держали — и давно отпустили.
Я не знал.
───⊰✫⊱───
Ночью я лежал и не спал.
Ирина спала рядом — ровно, спокойно. Так, как спит человек у которого чистая совесть или очень хорошая память.
Я думал: можно спросить.
Можно достать записку и положить перед ней утром.
Можно нанять кого-то, кто умеет в таких делах.
Можно просто уйти — без вопросов, без объяснений.
Я не сделал ничего из этого.
Под утро я понял: я не хочу знать.
Не потому что трус. Или, может, именно потому.
Но главное — вот что: если это было два года назад и кончилось,
то знание ничего мне не вернёт.
А если не кончилось — я узнаю и без записки.
Я встал в шесть. Сварил кофе.
Достал записку из куртки. Постоял с ней над мойкой.
Потом сложил вчетверо. Убрал в ящик стола — в самый нижний,
под старыми квитанциями и инструкцией к электросчётчику.
Пусть лежит.
Она проснулась в половину восьмого. Вышла в халате, сонная.
— Кофе есть?
— Есть.
Я налил ей. Она взяла кружку двумя руками — как всегда, она мёрзнет по утрам.
За окном шёл снег. Первый в этом году.
Я смотрел на неё и думал одно и то же, по кругу:
Знала ли она, что записка там? Или забыла?
Если забыла — значит, давно. Значит, для неё это уже ничто.
Если знала и не сказала — значит, поверила что я не найду.
Или поверила что, даже если найду, промолчу.
Она угадала.
Я промолчал.
Правильно ли? Не знаю.
Я убрал кружку в раковину. Оделся. Сказал:
— Я на работу.
— Пока, — ответила она.
Дверь закрылась за мной тихо.
Я спустился по лестнице и подумал:
вот так и живут семнадцать лет.
Не зная всего. Не спрашивая лишнего.
И называя это — семьёй.
Правильно ли?
Наверное, нет.
Но по-другому я не умею.
───⊰✫⊱───
Он промолчал — и правильно сделал? Или лучше было спросить?
ЕЩЁ ПОЧИТАТЬ:
Коробка с бельем за тридцать пять тысяч лежала на столе. Он купил его, чтобы не смотреть на меня