Так, стоп. Если человеку сорок лет, он третий год лежит в позе дохлого тюленя на мамином диване, жрет доставку в два ночи и рассказывает, что не может выйти на работу из-за того, что в шесть лет ему не купили тамагочи… это уже не травма. Это франшиза. С продлением сезона.
И ведь как красиво рынок развернулся, а. Раньше человек приходил с вопросом: «Почему у меня всё через жопу?» Ему хотя бы намекали на ответственность, неприятные выборы, привычку сливаться при первом дискомфорте. Сейчас открывается дверь кабинета — и понеслась магия дешёвого экзорцизма: «Агаааа… это всё мать. Отец эмоционально недоступен. Бабушка подавляла личность котлетами». Всё. Клиент счастлив. Нашли виноватого. Можно ещё лет пять ничего не менять и только расковыривать детство ложечкой, как старый пломбир из морозилки.
И вот тут у любого нормального специалиста глаз начинает дёргаться, как у кассира в «Пятёрочке» под Новый год. Потому что травма — штука реальная. Да, бывает такое дерьмо, после которого человека реально перекручивает внутри. Но нынешний культ «меня сломали родители» превратился в очень удобную индульгенцию для взрослых лбов с эмоциональным позвоночником из варёной макаронины.
Самое смешное — многие даже не замечают подмену. Человек не работает с последствиями. Он коллекционирует объяснения. Как бабка банки из-под огурцов. «А вот тут папа не похвалил». «А вот здесь мама сравнила с сыном подруги». «А тут мне запретили плакать». Ну офигеть теперь. Полстраны росло под фразы «не ори», «иди уроки делай» и «денег нет». И что, теперь всем выдать сертификат на вечную инфантильность?
Причём схема шикарная коммерчески. Чем хуже клиенту — тем стабильнее абонемент. Человек приходит за жизнью, а ему продают археологию страданий. Сидят два взрослых человека, ковыряют воспоминание про утренник 1998 года так, будто там спрятан код запуска ядерной ракеты. И никто не задаёт мерзкий, неудобный вопрос: «Слушай… а ты когда жить собираешься?»
Вот где главный абсурд эпохи. Мы живём во времени, где взрослость начали воспринимать как насилие над внутренним ребёнком. Дисциплина — токсична. Ответственность — травматична. Работа через сопротивление — вообще фашизм какой-то. Зато бесконечно «проживать» чувства можно до пенсии. Скоро мужик будет опаздывать на самолёт и говорить: «Я не избегаю решений. Это мой травмированный мальчик боится аэропортов после детского сада».
А потом сидит этот внутренний ребёнок, лысеющий уже, с ипотекой и геморроем, и записывает рилс про сепарацию под грустный трек. И где-то в углу устало курит реальность. Даже она уже заебалась.