Осенью 1938 года Николай Ежов уже чувствовал, как власть утекает сквозь пальцы. Два года он был самым могущественным человеком в стране после Сталина. Полтора миллиона арестованных. Сотни тысяч расстрелянных. И вот теперь по коридорам Лубянки ходил новый хозяин – Лаврентий Берия.
Но у Ежова оставался козырь. Или ему казалось, что оставался.
Чтобы понять, чем Ежов пытался торговаться, нужно вернуться на два года назад.
В сентябре 1936 года Сталин назначил Ежова наркомом внутренних дел. Прежний нарком – Генрих Ягода – был отправлен в наркомат связи, а потом и вовсе арестован. Ежов получил карт-бланш на чистку.
И он чистил. Партийные кадры, военные, инженеры, учёные, обычные граждане. Машина террора работала без остановки. Ежов лично подписывал расстрельные списки, лично допрашивал арестованных, лично докладывал Сталину.
А Сталин – направлял. Визировал списки. Расширял лимиты на расстрелы. Требовал новых разоблачений.
И вот здесь скрывалась бомба.
Дело в том, что Ежов знал слишком много.
Он знал, что массовые репрессии – не инициатива наркома. Приказы шли сверху. Лимиты на аресты и расстрелы по регионам утверждались на уровне Политбюро. Документы с резолюциями Сталина проходили через руки Ежова.
Но компромат Ежова был шире, чем просто знание механики террора. По свидетельствам историков, изучавших материалы допросов Ежова и его ближайшего окружения, нарком собирал сведения о закулисных решениях Сталина – в том числе о тех, которые не вписывались в официальную версию событий.
Исследователь О.В. Хлевнюк, работавший с документами РГАСПИ, указывает: Ежов на допросах пытался дать понять следователям, что может рассказать многое. Но система была устроена так, что никакие показания против Сталина просто не фиксировались. Следователи знали, что записывать, а что – нет.
Но при чём здесь Берия?
Берия появился в Москве в августе 1938 года – как первый заместитель Ежова. Формально – помогать. На деле – заменять.
Ежов понимал, что происходит. Он видел тот же сценарий, который сам разыграл с Ягодой двумя годами ранее. Новый человек приходит заместителем. Начинает собирать материал на предшественника. А потом – кресло наркома уже занято другим.
И Ежов попытался сыграть на опережение.
По данным ряда историков, ссылающихся на архивные материалы, Ежов пробовал собрать компрометирующие сведения на Берию. Речь шла о связях Берии с иностранными спецслужбами в период его работы в Закавказье, о сомнительных эпизодах в его биографии. Ежов рассчитывал преподнести эти материалы Сталину и тем самым остановить собственное падение.
Но Сталин уже принял решение.
25 ноября 1938 года Ежов был снят с поста наркома. В тот же день на его место был назначен Берия.
Ежов ещё оставался на свободе – почти пять месяцев. Формально он занимал пост наркома водного транспорта. Но все понимали: это прощальный коридор.
По воспоминаниям современников, Ежов в эти месяцы вёл себя странно. Пил, нервничал, то впадал в отчаяние, то пытался добиться встречи со Сталиным. Он писал письма, в которых каялся, но одновременно намекал, что знает вещи, которые лучше не выносить на поверхность.
Это была ошибка.
Человек, намекающий вождю на компромат, подписывал себе приговор быстрее, чем тот, кто просто молчал.
10 апреля 1939 года Ежов был арестован.
На допросах он давал показания. Признавался в заговорах, шпионаже, связях с иностранными разведками – то есть в том, в чём по сценарию полагалось признаться. Но между строк его допросов проскальзывало иное.
Ежов пытался объяснить следователям: он выполнял приказы. Репрессии были не его личной инициативой. Решения принимались наверху.
Следователи эти показания не фиксировали. Или фиксировали в тех протоколах, которые потом исчезали.
Историк О.В. Хлевнюк, изучавший рассекреченные документы, отмечает: Сталин контролировал ход следствия по делу Ежова лично. Он точно знал, что бывший нарком может рассказать. И точно знал, что этот рассказ никогда не должен прозвучать.
4 февраля 1940 года Ежов был расстрелян. Ему было 44 года.
Его 'компромат' – если он существовал в виде каких-то документов – так и не был предъявлен. Часть историков полагает, что Ежов блефовал: у него не было систематически собранного досье на Сталина, а были лишь знания очевидца и участника. Другие исследователи считают, что определённые записи существовали, но были изъяты и уничтожены Берией в первые же дни после смены наркома.
Консенсуса в науке нет.
Но одно бесспорно: сама система была выстроена так, что компромат на Сталина не мог существовать. Не потому, что его не было в реальности. А потому, что не было инстанции, которая приняла бы его к рассмотрению.
Ежов, выстроивший машину, в которой любого можно было объявить виновным, обнаружил, что эта же машина не оставляет виновным ни единого шанса.
Впрочем, Берии стоило бы извлечь из этого урок. Но это уже другая история.
Как считаете – был ли у Ежова реальный компромат? Или это отчаяние человека, который сам стал жертвой им же созданной машины? Пишите в комментариях – и не забудьте подписаться!