На задах старого района, там, где кончаются девятиэтажки и начинаются гаражи, стоит одноэтажное здание из красного кирпича. Вывеска давно сгнила, но старожилы помнят: «Кукольная больница. Приём по записи». В девяностых туда несли сломанных Барби, плюшевых зайцев с оторванными лапами, оловянных солдатиков без ружей. Мастер — старуха в платке — брала недорого, возвращала игрушки как новые. А потом она умерла. Дочь закрыла мастерскую, уехала в город. Но игрушки остались.
Говорят, их там сотни. На стеллажах, в коробках, на хирургических столах — с распоротыми животами, с наклеенными глазами, с новыми ногами, которые так и не пришили. И каждая кукла ждёт. Чего? Не знаю. Может, хозяйку. Может, окончания ремонта. Может, того, кого не вылечить — того, кто сам вылечит.
Лена, моя бывшая однокурсница, работала волонтёром в приюте для животных. Она не верила в мистику, пока не поехала в ту больницу с подругой Ольгой — та коллекционировала старых кукол. Ольга искала немецкую фарфоровую голову для реставрации. Интернет сказал: «В заброшенной больнице на окраине полно деталей». Они нашли здание ближе к ночи — специально, чтобы никто не мешал.
По словам Лены, внутри было тихо. Не просто тихо — глухо. Будто воздух не пускал звуки. Карманный фонарик выхватывал из темноты полки с кукольными головами — рядами, как в морге. Глаза закрыты. Волосы спутаны. Рты приоткрыты, и у некоторых — мелкие коричневые зубы, настоящие, детские.
Ольга сразу пошла к стеллажу с немецкими куклами. А Лена задержалась у операционного стола. Там лежал плюшевый мишка. Большой, коричневый, с чёрными пуговицами вместо глаз. Одна пуговица болталась на нитке. Мишка был распорот от шеи до низа, и внутри — темнота. Лена хотела отвернуться, но заметила: из тёмного нутра на неё смотрит человеческий глаз. Живой. Маленький. Слёзы на ресницах.
Лена вскрикнула. Ольга подбежала. Вдвоём они посветили внутрь мишки — но там была только вата и старые пуговицы. Ни глаза, ни слёз. Лена уже решила, что померещилось, но тут одна из кукол на стеллаже повернула голову. Слева направо. Как механическая. Только шея не скрипнула.
Они выбежали из операционной в коридор. А там — куклы сидели на полу. Те, что минуту назад лежали на полках. Десятки. Некоторые стояли, опершись на стены, некоторые ползали — неуклюже, как пауки, перебирая руками и ногами. Одна кукла в синем платье подползла к ногам Лены и взяла её за штанину. Подняла голову. У неё не было лица — гладкий овал фарфора. Но она издала звук — «ма-ма».
Лена и Ольга побежали к выходу. Дверь, в которую они вошли, оказалась заперта. Не на ключ — изнутри задвинута на щеколду. Щеколда была ржавая, с той стороны, с которой её не мог задвинуть никто, кроме человека внутри. Или куклы с достаточно длинными пальцами.
Они выбили дверь плечом. Выскочили на улицу — и остановились. На крыльце больницы сидела кукла. Та самая, без лица, но уже с нарисованными глазами. Кто-то нарисовал их красным фломастером. Криво, детским почерком. И надпись на платье: «Не уходи, мама. Мы ещё не все вылечились».
Лена вырвала куклу из рук Ольги, отшвырнула в сторону. Они побежали к машине. Когда Ольга заводила двигатель, Лена обернулась. На крыльце уже сидели три куклы. Потом пять. Десять. И все смотрели в сторону отъезжающей машины. А одна, самая маленькая, стояла и махала рукой. Ритмично. Как настоящий ребёнок, который прощается с мамой, уходящей в детский сад.
Они уехали. Больше Лена в тот район не возвращалась. Но иногда, просыпаясь ночью, она слышит из-за двери детской комнаты (у неё нет детей) ровный шорох. Будто кто-то ползёт по паркету. Прижимается к щели. И шепчет:
— Мама, у меня болит живот. Почини меня. Ты же умеешь чинить. В прошлый раз у тебя получилось.
Лена не знает, что было «в прошлый раз». Но её левая рука иногда сама собой тянется к швейной игле, хотя она не шила с университета. И под ногтями появляются кусочки ваты.
Недавно она переехала в другую квартиру. В новой спальне, на подоконнике, стояла старая кукла — без головы. Лена её не приносила. И соседи клялись, что не подкладывали.
В общем, если когда-нибудь наткнётесь на заброшенную больницу для кукол — не входите. Даже если очень любопытно. Даже если слышите изнутри детский плач. Потому что плачут там не куклы. Плачут те, кто зашёл и не смог выйти. И теперь они сидят на стеллажах, закрывают глаза, когда кто-то светит фонариком, и ждут следующего посетителя. Чтобы попросить:
— Почини меня. Пожалуйста. А потом я починю тебя.