Вес утром такой же, как вчера: 79.4
Я думала, что будет больше, так как спала сегодня очень плохо.
Меню сегодня вчерашнее — всё приготовлено в контейнерах.
Бесплатные рецепты с точным количеством ингредиентов, меню для самостоятельного похудения - всё в Max.
Странное утро.
Я спала плохо, просыпалась несколько раз, смотрела на часы, слушала, как гудит холодильник, как за окном проезжают редкие машины. Но при этом встаю с какой-то непонятной лёгкостью.
Я иду в ванную и ловлю это ощущение почти физически: легче наклоняться, легче застёгивать брюки, легче стоять перед зеркалом и не отворачиваться сразу. Живот ещё есть, бока есть, всё моё со мной, но нет прежней тяжёлой отёчности, когда утром будто просыпаешься не в теле, а в мешке с мокрым песком.
Сегодня не так.
Я надеваю чёрные брюки, которые ещё месяц назад неприятно давили в талии, и вдруг понимаю, что они сидят свободнее.
Кофе пью у окна. На улице пасмурно.
Я достаю контейнеры из холодильника. Вчерашнее меню меня сегодня даже радует: не надо думать, не надо решать, не надо торговаться с собой. Всё уже сделано вчера, надо только достать и взять с собой.
Смотрю на телефон.
От Лены ничего.
Я выхожу из дома раньше обычного.
На улице прохладно, но мне нравится идти. Иду до остановки пешком, чувствую, как ноги двигаются легко, как куртка не тянет плечи, как дыхание не сбивается на небольшом подъёме.
Мелочь, но важная.
Раньше я бы подумала: «Ну и что, всего-то несколько килограммов».
А сегодня думаю: «Нет, не всего-то».
Это мои несколько килограммов!
Мои недели.
Мои вечера без срывов.
Мои завтраки, которые я съела, даже когда не хотелось.
Мои маленькие победы, которые никто не видел.
В офис я прихожу немного раньше, но Светлана уже на месте. Сидит с идеально уложенными волосами и таким лицом, будто всё утро репетировала усталость.
— Доброе утро, — говорит она.
— Доброе, — отвечаю я.
И мне даже не хочется защищаться заранее. Вот вообще. Она может смотреть на мои контейнеры, на мои брюки, на мой кофе, на что угодно. Сегодня я не готова отдавать ей своё настроение.
Я включаю компьютер, разбираю почту, наливаю воду. День начинается обычными рабочими мелочами.
Около десяти ко мне подходит Андрей Викторович.
— Доброе утро, — говорит он и кладёт на край моего стола распечатки.
— Доброе.
Он сегодня в тёмно-синем свитере, без пиджака, и выглядит менее официально. Я замечаю это и сразу делаю вид, что не заметила. Глупо, конечно. Но я замечаю.
— Я посмотрел ваши правки по презентации, — говорит он. — Хорошо получилось. Особенно третий блок.
— Спасибо. Я там немного переставила акценты.
— Не немного. Там стало понятно.
Я поднимаю глаза.
Он говорит это спокойно, без лишней похвалы, без этого неприятного «умница», от которого хочется сразу помыть руки. Просто по делу. Но почему-то приятно.
— Я вечером ещё проверю цифры, — говорю я.
— Если хотите, я могу посмотреть вместе с вами.
Фраза звучит абсолютно рабоче. Настолько рабоче, что придраться не к чему. Но в ней есть что-то ещё. Очень тонкое. Почти незаметное.
Я даже не сразу отвечаю.
— Посмотрим, — говорю наконец.
Он кивает.
— Хорошо. Тогда я ближе к четырем подойду.
И уходит.
А я ещё несколько секунд смотрю на распечатки. На верхнем листе аккуратно обведён мой третий блок. Карандашом. Рядом маленькая пометка: «удачно».
Просто пометка. Ничего особенного.
Но я почему-то улыбаюсь.
Потом ругаю себя: только не начинай! У человека просто нормальная рабочая коммуникация. Не надо сразу придумывать себе роман из двух слов и карандашной пометки.
Но улыбка всё равно остаётся.
В 11:40 я достаю контейнер с завтраком. Ем за столом, потому что встреча сдвинулась, и вовремя поесть не получается. Яйца холодные, сыр вкусный. Кофе уже второй, но без сахара.
Телефон лежит рядом экраном вверх.
Я стараюсь не смотреть каждую минуту. Не получается.
В 12:17 приходит сообщение от Лены.
Ты можешь говорить?
У меня сразу немеют пальцы.
Я пишу:
Да. Сейчас выйду.
Беру телефон и иду в конец коридора, к окну возле запасной лестницы, там всегда тихо.
Лена звонит сама.
— Лен? — говорю я.
На том конце сначала тишина. Потом её дыхание.
И я уже всё понимаю. Ещё до слов. Иногда человек молчит так, что слова уже не нужны.
— Его не стало, — говорит она.
Я закрываю глаза.
За окном внизу кто-то выходит из здания с бумажным стаканом кофе. Парень в красной куртке смеётся в телефон. Машина сдаёт назад, пищит сигнал. Мир не останавливается, ничего не происходит, жизнь идёт своим чередом.
— Когда? — спрашиваю я.
— Ночью. Мне утром позвонили из больницы. Я… я была дома.
Последнюю фразу она произносит так, будто просит прощения.
— Лена, ты не могла быть там каждую секунду.
— Могла, — говорит она тихо. — Вчера могла остаться. Я всё думала, что завтра приеду и поговорю с ним. Спокойно. Без истерики. Скажу, что я устала. Что я больше не могу жить так, как жила. Что я не железная.
Она замолкает.
Я стою у окна и держу телефон обеими руками.
— А теперь всё, — говорит она. — Теперь этот разговор остался только у меня в голове.
Я не знаю, что сказать. Любая фраза кажется маленькой и глупой.
— Я вчера вечером лежала и прямо подбирала слова, — продолжает Лена. — Представляешь? Как будто к экзамену готовилась. Думала: начну не с упрёков. Скажу: «Мне страшно». Или: «Я больше так не могу». А теперь уже неважно, с чего бы я начала.
У меня сжимается горло.
— Важно, — говорю я. — Для тебя важно. Даже если он не услышал.
— А если мне сейчас не только больно? — вдруг спрашивает она. — Если мне ещё и… стало легче? Что тогда?
Я молчу.
Потому что это не тот вопрос, на который можно ответить быстро, и не тот вопрос, где помогают красивые слова.
— Я ужасная? Так ведь нельзя? — спрашивает Лена.
— Нет.
— Ты даже не подумала?
— Нет.
Она тихо выдыхает.
— Я сама про себя подумала.
— Ты живая, Лен! У живых людей есть свои чувства!
Она начинает плакать. Не громко. Очень сдержанно. Как будто даже горю нельзя занимать слишком много места.
— Я ничего не понимаю. Я сижу в куртке на кухне уже час.
— Сними ее.
— Не могу.
— Можешь. Просто сейчас встань и сними. Я подожду.
Я слышу шорох. Потом она говорит:
— Сняла.
— Теперь выпей воды.
— Ты как медсестра.
— Я хуже. Я твоя подруга. Я приеду после работы, — говорю я.
— Не надо, у тебя дела.
— Лена. Вспомни себя, когда у меня Ильи не стало!
— Хорошо, — сдаётся она. — Приезжай.
Когда я возвращаюсь в кабинет, у меня такое чувство, будто я вышла из одной жизни и вошла в другую, а все остальные этого не заметили.
На мониторе открыт документ. В чате кто-то обсуждает сроки. Светлана ест яблоко, аккуратно, тонкими дольками. Принтер жуёт бумагу.
Я сажусь и несколько секунд просто смотрю на клавиатуру.
Андрей Викторович проходит мимо, потом останавливается.
— Всё в порядке? — спрашивает он негромко.
Я поднимаю на него глаза.
— У подруги умер муж.
Он не делает сочувственное лицо напоказ. Просто становится серьёзным.
— Мне очень жаль.
И всё. Без лишнего. Без «держитесь», без «всё будет хорошо», без этих фраз, от которых иногда только хуже.
Через несколько минут он возвращается и ставит на мой стол стакан воды.
— Вы не пили, кажется, — говорит он так тихо, что слышу только я.
— Спасибо.
— Если нужно уйти раньше, я скажу, что забрал вас на подготовку к завтрашней встрече.
Я смотрю на него удивлённо.
— Это неправда.
— Не совсем, — говорит он. — Я действительно могу забрать вас на подготовку. Просто подготовка будет к тому, чтобы вы доехали до подруги.
Я впервые за весь день почти улыбаюсь.
— Вы всегда так выкручиваетесь?
— Только когда причина уважительная.
Он чуть наклоняется к моему столу, поправляет листы, которые я сама криво разложила, и вдруг спрашивает:
— Вы ели?
— Да.
— Точно?
— Точно.
— Хорошо.
Это звучит почти смешно. И слишком заботливо для обычного рабочего разговора. Но он говорит это так спокойно, что я не чувствую ни давления, ни неловкости. Только какое-то странное тепло.
Потом он уходит к себе, а я смотрю на стакан воды и думаю: иногда ухаживание, наверное, начинается не с цветов. Иногда — со стакана воды, который тебе молча ставят на стол.
И тут же сама себя одёргиваю.
Не выдумывай!
Но мысль уже появилась.
Ближе к трём Светлана подходит с вопросом по презентации. Я отвечаю ровно, без раздражения. Она, кажется, ждёт, что я буду рассеянной и ошибусь, но я не ошибаюсь. Даже наоборот — говорю чётче, чем обычно.
Может быть, потому что сегодня всё лишнее отвалилось.
В три Андрей Викторович присылает мне файл с правками. В конце короткое сообщение:
"Посмотрите, когда будет возможность. Можно не сегодня, если нет сил. "
Я отвечаю:
"Сегодня посмотрю. Мне лучше занять голову."
Он пишет:
"Тогда я рядом. В смысле — в кабинете. Если понадоблюсь по цифрам."
Я перечитываю это «в смысле» и почему-то улыбаюсь. Будто он сам испугался, что написал слишком тепло, и быстро спрятался обратно в рабочую формулировку.
Глупость. Наверное.
Но приятная глупость.
В четыре я выключаю компьютер. Андрей Викторович выходит из кабинета почти одновременно со мной.
— Вы к подруге?
— Да.
— На машине?
— На метро.
Он на секунду задумывается.
— Я могу подвезти. Мне всё равно в ту же сторону.
Я уже почти спрашиваю: «Вы же не знаете, в какую мне сторону». Но он смотрит так спокойно, что я не хочу портить момент.
— Спасибо, — говорю я. — Но я лучше сама. Мне надо немного пройтись.
Он кивает.
— Тогда напишите, когда доедете.
Я поднимаю брови.
Он будто сам понимает, что сказал лишнее, и добавляет:
— Чтобы я знал, что завтра вы не будете объяснять начальнице, почему потерялись по дороге с работы.
— Конечно, — говорю я. — Исключительно из-за начальницы.
И мы оба чуть улыбаемся.
Очень тихо. Почти незаметно.
Если бы кто-то смотрел со стороны, ничего бы не понял. Просто коллеги поговорили у выхода. Но я почему-то чувствую этот разговор всю дорогу до метро.
Лена открывает дверь в домашней футболке и с мокрыми волосами. Видимо, всё-таки приняла душ. Лицо серое, глаза опухшие. И вода на столе стоит.
Мы обнимаемся в прихожей. Долго. Так долго, что у меня начинает затекать рука, но я не отпускаю первая.
На кухне у неё много бумажек. Паспорт, свидетельства, какие-то номера телефонов, ручка без колпачка. Вся эта страшная бытовая часть смерти. Даже когда человек умирает, у живых остаются списки, звонки, документы, время, адреса.
Она смотрит в чашку.
— Я всё время думаю: а если бы я вчера осталась? Вдруг он бы очнулся? Вдруг я бы успела?
— Лен…
— Я знаю, что ты скажешь. Что я не виновата.
— Да.
— Я пока не могу в это поверить.
— И не надо прямо сегодня.
Она кивает. Потом говорит почти шёпотом:
— Я ведь злилась на него. Даже вчера. Даже когда он лежал там.
— Ты имела право.
— А теперь как будто нельзя.
— Можно.
Она смотрит на меня так, будто я сказала что-то невозможное.
— Можно злиться на умершего?
— Можно злиться на человека, который был частью твоей жизни. Смерть не стирает всё, что было до неё.
Лена отворачивается к окну.
— Мне от этого страшно легче.
Мы сидим молча. Я не пытаюсь её развлекать. Не рассказываю, что всё пройдёт. Не говорю, что надо держаться. Иногда самая честная помощь — просто быть рядом и не требовать от человека правильного горя.
Домой я возвращаюсь поздно.
Утром я чувствовала лёгкость в теле. А вечером думаю, что, может быть, лёгкость — это не только про вес. Может быть, это ещё и про то, что я перестаю таскать внутри чужие ожидания, чужие обиды, чужое «потом».
Дома я ставлю чайник, но чай не завариваю. Просто слушаю, как вода начинает шуметь. В квартире тихо.
Я думаю о Лене. О её несказанном разговоре. О том, как она подбирала слова, а потом оказалось, что времени больше нет.
И меня вдруг накрывает: мы всё время ждём подходящего момента. Чтобы поговорить с мамой. Чтобы сказать, что больно. Чтобы попросить прощения. Чтобы признаться, что устала. Чтобы спросить: «Ты меня вообще любишь?» Чтобы сказать: «Я скучаю».
Ждём, пока будет настроение. Пока станет спокойнее. Пока похудеем. Пока перестанем злиться. Пока другой человек сам догадается.
А жизнь иногда не ждёт.
Я открываю телефон и долго смотрю на мамин номер.
Раньше я всё время ждала подходящего момента. Сегодня жизнь ещё раз напомнила, что подходящий момент — это иногда просто когда человек ещё жив.
Я нажала вызов...
Продолжение следует... Подпишись!