Мне не мало лет, но я до сих пор, стоит мне закрыть глаза, слышу звук её шаркающих тапочек по старому деревянному полу. Тихие, усталые, но такие родные. Вижу её мягкую, чуть виноватую улыбку и эти удивительные руки — сухонькие, в тонких венах, но бесконечно ласковые. В детстве я двумя пальчиками защипывала кожу на её руке, отпускала — и она медленно-медленно опускалась обратно. Я заливалась смехом, а она смотрела на меня с такой нежностью, будто это была не игра, а целое чудо.
В этих руках была вся её жизнь. А жизнь у неё была тяжёлая, как свинцовое небо над военной землёй.
В двадцать семь лет она осталась вдовой с тремя маленькими детьми на руках. Без слёз, без жалоб — просто встала и понесла. Работа, дом, огород, бесконечные заботы. Она поднимала их, как поднимают знамя над разрушенным городом — с гордо поднятой головой и разбитым сердцем.
А потом пришла война. Она забрала почти всё, что ещё оставалось
Сын ушёл на фронт. Вернулся чудом — контуженный, израненный, вынесенный с поля боя медсестрой. Бабушка выхаживала его ночами, отпаивала, обогревала, молилась. Радовалась каждой его улыбке, как будто заново родила. Многие вокруг получали похоронки, а её мальчик жил. И это было её самой большой победой.
Но судьба не умеет быть милосердной.
Вторая беда пришла тихо и безжалостно — чахотка забрала её семнадцатилетнюю дочь. Мою тёзку. В послевоенные годы лекарств не было. Пенициллин был дороже золота. Бабушка смотрела, как её кровь, её девочка, угасает у неё на глазах. Зимой в доме стоял лютый холод. Дочь металась в жару, сбрасывала одеяло, стонала... А бабушка взяла топор и разрубилa старый гардероб — единственную приличную вещь в доме — чтобы хоть как-то согреть комнату.
Дочка умерла у неё на руках.
Я до сих пор вижу, как бабушка доставала белый вязаный беретик и пожелтевшие фотографии. Обнимала меня, с горечью и любовью произносила имя своей умершей девочки и плакала. Горько, беззвучно, всем своим измученным сердцем. В эти моменты я чувствовала, как она переливает в меня всю нерастраченную любовь к той, кого не смогла спасти.
А потом были годы, когда её собственный сын — тот самый, выживший на войне — пил, дебоширил, приносил в дом боль. Невестка обижала её, не помогала, а бабушка молча терпела. Собирала внуков в кучу в одной комнате, когда начинался очередной скандал, и тихо говорила:
«Он больной... Это война его сломала... Он не виноват».
Ни одного плохого слова о своём сыне. Ни разу!
Сколько же нужно иметь в груди любви, чтобы после всего пережитого — после мужа, после дочери, после голода и холода — всё ещё оставаться светом для других?
Она прожила долгую жизнь и ушла тихо. Просто легла и не встала. А на похоронах я рыдала так, что меня пытались успокаивать:
«Ну что ты, старенькая ведь была...»
Старенькая?
Нет. Это была моя вселенная. Моя крепость. Моя бабушка.
И знаете... она не ушла.
До сих пор в самые тяжёлые минуты я поднимаю глаза к небу и шепчу сквозь слёзы: «Бабушкааа... помоги». И она помогает. Я чувствую. Всегда чувствую.
Я часто хожу к ней на могилку. Сижу у её ног, рассказываю о своих радостях и бедах, как когда-то в детстве. И мне кажется, она улыбается.
Царство небесное всем милым бабушкам.
Спасибо, что заглянули на мою страничку.