НАЧАЛО РАССКАЗА:
Слёзы крупными, тяжёлыми каплями падали на пожелтевшую бумагу, расплываясь и размазывая чернила, оставляя расплывчатые кляксы.
— Дедушка, что ты имел в виду? Какой волк? Какое такое наследие? — громко, рыдая, спросила Марина, ни к кому не обращаясь, и крепко прижала исписанный листок к своим губам.
Она резко обернулась, вытирая рукавом свитера мокрое лицо. В дальнем, тёмном углу кабинета, у самой стены, в полумраке высился огромный, в полтора человеческих роста, массивный корпус старинных напольных часов. Часы были изготовлены ещё в позапрошлом веке и достались дедушке Боре по наследству от его собственного деда, известного часового мастера. Тяжёлый, блестящий латунный маятник застыл в неподвижности. Часы остановились ровно в тот самый день, когда вспыхнула мастерская, — полгода назад. А Игорь, едва они переехали в этот дом, под предлогом того, что этот «древний антикварный хлам», как он выразился, совершенно не вписывается в их современный дизайн и портит весь вид, категорически запретил вызывать мастера, чтобы их починить и снова запустить механизм.
«Время остановило свой бег», — ещё раз прошептала Марина, и как заворожённая бросилась к часам, на ходу распахивая тонкую стеклянную дверцу.
Внутри огромного часового корпуса пахло старой, выстоявшейся пылью, сухим деревом и ещё чем-то едва уловимым, давно забытым — тем особенным запахом, который бывает только у вещей, проживших долгую жизнь. Маятник, сделанный из тяжёлой, блестящей латуни, застыл в неподвижности, словно сам воздух внутри часов превратился в камень. Марина опустилась на колени прямо на холодный паркет и, низко нагнувшись, заглянула в самый нижний отсек деревянного короба, туда, куда обычно никто не заглядывает. Повинуясь какому-то внутреннему, почти мистическому чутью, она с силой нажала обеими руками на деревянное дно, пытаясь понять, есть ли там пустота. И в тот же миг раздался глухой, но отчётливый щелчок — точно такой же, какой она слышала минуту назад, когда открылся тайник за книжной полкой. Фальшивое, скрытое от глаз дно нехотя приподнялось, открывая узкую щель.
Затаив дыхание, Марина с трудом отодвинула тяжёлую деревянную панель в сторону. Под ней оказался тщательно спрятанный, обитый выцветшим, когда-то роскошным красным бархатом миниатюрный тайник. Внутри, на потемневшей от времени ткани, лежали два предмета. Первый — массивный, тяжёлый латунный ключ очень сложной, витиеватой, почти ювелирной работы. Второй — старая, исчерченная вдоль и поперёк, затёртая на частых сгибах калька, которая явно была ничем иным, как подробной картой-планом подвала той самой сгоревшей мастерской.
— Господи, дедушка… во что же ты был втянут? О чём ты молчал все эти годы? — прошептала Марина, сжимая в ладони холодный, шершавый металл ключа, и в тот же миг её взгляд изменился. В нём исчезла растерянность, исчез страх. Он стал твёрдым, решительным, почти жёстким — таким, каким она сама себя никогда раньше не видела.
— Я клянусь тебе, дедушка, — произнесла она громко и отчётливо, словно давая присягу перед незримым свидетелем, — я всё выясню. Я докопаюсь до самой сути, чего бы мне это ни стоило.
В ту же ночь, переждав, пока окончательно стемнеет, и убедившись, что Игорь не вернётся (она прекрасно знала, что он сейчас в своём «президентском люксе»), Марина действовала быстро и решительно. Вооружившись мощным тактическим фонариком, который она когда-то купила для походов и который валялся без дела в ящике, надев тёмный, непромокаемый плащ с глубоким капюшоном, она бесшумно выскользнула из особняка через чёрный ход. На пустынной, залитой дождём улице она быстро набрала номер такси, и через десять минут серая машина уже мчала её в центр старого города, туда, где за высоким, обшарпанным металлическим забором среди выгоревших пустырей скрывалось пепелище всей её прошлой жизни.
Ливень, казалось, усилился. Вода лила как из ведра, превращая глинистую землю вокруг в непролазное, чавкающее месиво. Место, где когда-то стоял уютный дедушкин дом и его знаменитая на весь город мастерская, теперь представляло собой унылое, закопчённое пятно, усеянное обгоревшими балками, грудами кирпича и искореженным металлом. Марина, не обращая внимания на дождь, быстро нашла знакомую дыру в заборе (местные мальчишки, видимо, ещё не успели её заделать) и, пригнувшись, пробралась внутрь. Включив фонарик, она принялась сверяться с картой. В узком жёлтом луче света заплясали хлопья пепла, поднимаемые ветром.
— Так… от несущей стены, которая осталась с южной стороны, нужно отмерить примерно три метра строго на север, — бормотала Марина, перешагивая через дымящиеся от влаги обгоревшие брёвна. — Затем спуск в подвал. Он должен быть здесь.
Спуск в подвал, к её огромному облегчению, чудом уцелел в этом аду. Массивная, окованная ржавым железом дверь была чуть приоткрыта. Собравшись с духом, Марина осторожно ступила на скользкие каменные ступени и начала медленно спускаться во мрак, освещая себе путь дрожащим лучом фонарика. В нос тотчас же ударил омерзительный, удушливый запах сырости, плесени и застарелой, многомесячной гари, от которого перехватывало дыхание и слезились глаза.
— Десять шагов прямо, затем узкий поворот налево, и там должна быть ниша за кирпичной кладкой, — продолжала она шептать, сверяясь с намокшей, уже начавшей расползаться в руках картой.
Марина подошла к глухой, сложенной из старого красного кирпича стене, на которой на схеме жирным крестиком было отмечено место тайника. Она принялась лихорадочно отбрасывать в сторону обгоревшие доски и куски штукатурки, которые навалило сюда, видимо, во время разбора завалов. Руки тут же стали грязными, она сдирала кожу в кровь об острые рёбра битого кирпича, но не замечала боли. Наконец, когда основная часть мусора была убрана, её взору открылась удивительно ровная стена. Но один из кирпичей в кладке был заметно сдвинут внутрь, а края вокруг него были стёсаны, словно специально подогнаны. Марина упёрлась в него плечом и надавила. Кирпич с глухим скрежетом поддался, толкая за собой соседей. Она вытащила его, затем второй, третий. За ними открылась небольшая, но глубокая ниша, в которой угадывались очертания небольшой чугунной дверцы с огромной, чёрной от копоти замочной скважиной.
Сердце Марины колотилось где-то в горле. Она дрожащей рукой полезла в карман плаща и достала тот самый тяжёлый латунный ключ, найденный в напольных часах.
— Пожалуйста… пожалуйста, только подойди, — взмолилась она вслух, словно от этого зависела вся её жизнь.
Ключ со скрипом, но удивительно точно вошёл в проржавевшее отверстие. Марина, собрав все силы, дважды провернула его. Внутри дверцы что-то громко щёлкнуло, и тяжёлая металлическая створка с душераздирающим скрипом, на удивление легко, поддалась и медленно отворилась. Внутри ниши, на специальных деревянных подкладках, стоял массивный, видавший виды свинцовый короб, покрытый толстым слоем сажи. Видимо, именно толстый слой этого тяжёлого металла защитил содержимое от того чудовищного, всепожирающего жара, который уничтожил всё вокруг.
Марина, обдирая пальцы в кровь, с трудом вытащила тяжёлый короб на свет и, не в силах больше терпеть, дрожащими руками откинула ржавые защёлки и подняла тяжёлую, закопчённую крышку. Внутри оказался чуть меньший по размеру, но тоже свинцовый внутренний ящик, обтянутый, скорее всего, асбестом и выложенный толстым слоем потемневшего бархата. Она осторожно раздвинула мягкие створки.
И замерла. Воздух вдруг закончился в её лёгких. Она не могла сделать вдох.
На чёрной, как ночь, шёлковой подушке, переливаясь и сверкая даже в тусклом, болезненно-жёлтом свете дешёвого фонарика так, словно она излучала собственное, внутреннее сияние, покоилась прекрасная, невиданной красоты механическая птица. Это была она — легендарная, считавшаяся безвозвратно утерянной ещё в самом начале прошлого века, императорская «Жар-птица». Шедевр фирмы Фаберже, о котором ходили легенды и слагали мифы. Маленькая птичка, величиной не больше воробья, была выточена из чистейшего червонного золота. Каждое её пёрышко было филигранно, с невероятной, почти микроскопической точностью вырезано вручную, и каждое пёрышко было щедро инкрустировано россыпью мельчайших бриллиантов и кроваво-красных, глубинных рубинов, которые казались каплями застывшей крови. Глазки птицы были сделаны из двух маленьких сапфиров, и в них, казалось, светился живой, разумный огонь.
— Не может быть… — прошептала Марина, машинально прикрывая рот ладонью, чтобы не закричать от изумления. — Жар-птица… это же она… о ней пишут во всех каталогах и книгах по ювелирному искусству. Её считали уничтоженной ещё во время революции, растерзанной и переплавленной на металл…
Дедушка Боря, когда она была ещё совсем маленькой, часто рассказывал ей удивительные, почти волшебные сказки об этой удивительной драгоценной птице, и Марина тогда думала, что это просто выдумка, красивая легенда, чтобы поразить воображение ребёнка. Но оказалось, это были вовсе не сказки. Борис Ильич, оказывается, долгие годы тайно, под страшным секретом, реставрировал этот уникальный артефакт для какого-то сумасшедшего, богатого и очень могущественного коллекционера со всего света. Историческая и, конечно же, финансовая ценность этого маленького золотого чуда просто не поддавалась никакому осмыслению. Она исчислялась десятками, если не сотнями миллионов долларов.
Вернувшись домой уже далеко за полночь, промокшая до нитки, вся в грязи и саже, но сжимающая в руках драгоценную ношу — сумку со свинцовым коробом, — Марина закрылась в кабинете мужа. Ей теперь нужно было знать всё. Нужно было понять, до какой степени цинизма и подлости может дойти человек, которого она когда-то любила.
Она снова открыла ноутбук Игоря (пароль она уже помнила) и принялась методично, шаг за шагом, изучать каждый файл, каждую папку, каждую флешку, которую нашла в сейфе. И на одном из носителей, в папке с грифом «Личное. Строго конфиденциально», она наткнулась на то, от чего кровь в её жилах окончательно застыла, превратившись в лёд.
Это были копии объёмных, детальных досье на Бориса Ильича Берёзина и, что было ещё страшнее, на неё саму — Марину Замулину. Досье были заказаны и собраны лучшим, самым дорогим и самым циничным детективным агентством в городе. Дата создания файлов была… Марина перепроверила. Она была датирована добрых полгода до того, как Игорь якобы «совершенно случайно» пролил кофе на её белую блузку в книжном магазине, после чего галантно и с извинениями предложил оплатить химчистку, подсунув ей свою визитку с номером телефона и блестящими глазами.
— Он всё знал, — прошептала Марина, и голос её был похож на шелест сухих, предсмертных листьев. — Он знал о нас всё… Он спланировал нашу встречу.
Она начала читать отчёты детектива вслух, и с каждым новым словом перед ней открывалась всё более чудовищная, невообразимая картина хладнокровного расчёта.
— «Объект по имени Берёзин Борис Ильич. Постоянно проживает по адресу… Владеет частной мастерской. По оперативным данным с закрытого чёрного рынка антиквариата, именно в его личной коллекции находится легендарный, считающийся утерянным артефакт — императорская Жар-птица работы Фаберже. Объект крайне скрытен, ни с кем не делится информацией, близких людей, кроме внучки, не имеет. Рекомендуется выход на цель через его единственную родственницу — внучку, гражданку Марину Алексеевну Берёзину (в девичестве). Девушка наивна, романтична, эмоциональна, находится в поиске стабильности и крепкого мужского плеча. Является лёгкой мишенью для внедрения».
В голове Марины, словно пазлы в детской игре, мгновенно сложились все разрозненные части этой ужасной головоломки. Игорь не любил её никогда. Их брак, их отношения, их совместное будущее — всё это было лишь холодной, циничной и расчётливой игрой. Имевший давние и прочные связи на чёрном рынке антиквариата, её будущий муж неким образом узнал секрет старого, умудрённого опытом мастера. Он узнал, что у дедушки Бори хранится бесценное сокровище. И он разработал идеальный план: жениться на ничего не подозревающей внучке, втереться в доверие к старику, стать полноправным членом семьи и в удобный момент просто выкрасть артефакт, не оставив следов.
Марина сидела в полной темноте своей огромной, холодной и абсолютно чужой гостиной, подсвеченная только тусклым лунным светом, пробивающимся сквозь тяжёлые шторы. Она медленно открыла свинцовый короб и долго, заворожённо смотрела на то, как переливается в бледном ночном сиянии невероятное, прекрасное и страшное в своей истории сокровище. Дедушкино наследие.
— И что же мне теперь с тобой делать? — громко спросила она, обращаясь к неподвижной механической птице, которая, казалось, замерла в ожидании её решения. — Из-за тебя, похоже, сгубили моего дедушку, сожгли его заживо, как ненужную тряпку. Из-за тебя топчут меня и мою жизнь как хотят.
Внутри неё поднялся и заговорил злой, обиженный, жаждущий мести голос правого, но оскорблённого чувства. «Забери её и беги, — шептал он. — Уезжай за границу сегодня же, продай на закрытом аукционе, найди покупателей через тех же подпольных дельцов. Ты будешь невероятно богата, Марина. Ты сможешь жить так, как всегда мечтала, в своё удовольствие. И Игорь, твой лживый муж-убийца, останется ни с чем. Он будет рыдать от злости и бессилия. Ты сможешь начать совершенно новую жизнь вдалеке от этого кошмара».
Но тут же, словно живой, в её памяти всплыл мягкий, спокойный голос дедушки Бори, который говорил ей тем самым бархатным голосом: «Некоторые сияют золотом снаружи, Мариночка, но внутри у них только гниль и прах. А честность и милосердие — это как раз то, что делает человека человеком. Это твой стержень, твоя опора. Никогда его не теряй».
— Нет, — твёрдо, жёстко и окончательно произнесла Марина, и слёзы, которые душили её последние несколько минут, вдруг высохли. — Я так не поступлю. Продать эту реликвию, этот шедевр мирового искусства — значит уподобиться ему, Игорю. Значит, стать частью этой грязи, соучастницей того же преступления, которое он совершил.
Она аккуратно, почти благоговейно закрыла тяжёлую свинцовую крышку короба и защёлкнула замки.
— Я передам Жар-птицу в государственный исторический музей. Анонимно, от имени неизвестного дарителя. В память о великом мастере Борисе Ильиче Берёзине, который спас её от уничтожения. И я лишу Игоря, этого убийцы, того, ради чего он разрушил наши жизни — и мою, и дедушкину. А затем я подам на развод. Точка.
В этот самый миг, в гробовой, звенящей тишине дома, где-то внизу лязгнул металл замка. Кто-то провернул ключ в замочной скважине входной двери.
Марина в ужасе вскочила с кресла, прижимая к груди драгоценную сумку. «Игорь? — пронеслось у неё в голове. — Но он же должен быть в отеле «Залесье» со своей любовницей до понедельника! Он не мог вернуться!»
Внизу, в холле, раздались тяжёлые, быстрые шаги. И их было не одни.
— Олег, поднимись на второй этаж и проверь кабинет, — разнёсся по всему дому громкий, недовольный, до боли знакомый голос её мужа. — Глеб, останься здесь, осмотри сейф и все комнаты на первом этаже. Быстро.
Марина, подхватив сумку, молниеносно, на цыпочках, метнулась на второй этаж. Она почти бегом пересекла спальню и едва успела проскользнуть на тёмный, залитый дождём балкон, примыкающий к кабинету мужа, и плотно, без единого звука притворить за собой стеклянную дверь, когда в кабинет ворвались трое мужчин. Глеб — начальник службы безопасности, тот самый грузный мужчина с квадратной челюстью, который всегда выполнял самые грязные поручения Игоря, и Дмитрий — личный адвокат, всегда такой корректный и невозмутимый, готовый прикрыть любую аферу.
Марина присела на корточки в густой тени, прижавшись спиной к холодной каменной стене. Не раздумывая ни секунды, она инстинктивно вытащила из кармана свой телефон и дрожащими пальцами, стараясь не шуметь, нажала кнопку записи диктофона.
Внизу, в холле, шаги стихли, а наверху, в кабинете, напротив, послышалась возня и приглушённые голоса. Марина, затаив дыхание, прижалась спиной к холодной стене балкона и слушала.
— Игорь Павлович, сейф открыт! — донёсся до неё приглушённый, но отчётливый голос Глеба. Голос звучал встревоженно. — Кто-то здесь уже побывал до нас, похоже. Всё перерыто.
— Что значит «открыт»? — голос Игоря прозвучал резко, с металлическими нотками паники. Он явно подлетел к нише. — Так… точно. Письма нет. Конверта, который я там оставил, нет.
— Игорь Павлович, успокойтесь, пожалуйста, — вступил в разговор третий голос, более спокойный, вкрадчивый. Это был Дмитрий. — Возможно, это ваша супруга… она могла случайно наткнуться на тайник, пока вы отсутствовали.
— Моя тупая клуша? — хмыкнул Игорь, и в его голосе прозвучало такое откровенное, неприкрытое презрение, что у Марины сжалось сердце. — Исключено. Она слишком глупа, чтобы найти такое, даже если бы тайник был у неё под носом. Это не её рук дело. Это старый хрыч, её дед. Он явно оставил ей подсказку, нутром чую. Что-то мы упустили.
— Мы перерыли всё пепелище дважды, специально нанятые люди, со специальным оборудованием, — мрачно заметил Глеб. — Птицы там нет. Ничего похожего. Пусто.
— Значит, ищите лучше. Поднимите на ноги всех, кого только можно. Не для того я рисковал всем — своей репутацией, своим браком, наконец, — чтобы теперь остаться у разбитого корыта. Я вложил в это дело кучу денег и нервов.
— Шеф, а может, этот старик Берёзин успел передать её кому-то ещё на стороне? — вкрадчиво предположил Глеб. — У него же наверняка были связи в подпольном мире.
— Кому, я тебя спрашиваю, кому? — в голосе Игоря послышалась неприкрытая злоба. — У него, кроме этой дуры-внучки, никого и не было.
Он, видимо, схватил Глеба за грудки, а затем с силой отшвырнул его от себя.
— Этот старый упрямый осёл наотрез отказался отдавать птицу по-хорошему. По-человечески. Я предлагал ему любые, слышишь, любые деньги. Я говорил: «Борис Ильич, назовите свою цену, я заплачу». Но нет, он строил из себя праведника. «Это достояние народа, это культурное наследие», — передразнил он дедушку противным, гнусавым голосом. — Тьфу. Пришлось принять крайние меры. Я отдал приказ поджечь эту чёртову мастерскую. Вместе с ним.
Марина, сидящая на корточках на холодном, мокром балконе, зажала рот обеими руками, чтобы не закричать в голос. По её щекам градом катились слёзы ужаса и отчаяния, она задыхалась, но не смела издать ни звука. Теперь она знала всё наверняка. Игорь собственноручно, своими словами признался в убийстве.
— Я задействовал все мыслимые и немыслимые рычаги давления, чтобы дело сразу же закрыли, чтобы в нём не копались лишние люди, — продолжал между тем Игорь, нервно расхаживая по кабинету. Его голос звучал глухо, приглушённо, но каждое слово было слышно Марине, как если бы он кричал ей прямо в ухо. — А вы, бездари, до сих пор не можете найти этот чёртов кусок золота на пепелище. Кусок металла, который стоит целое состояние!
Её телефон, лежащий на коленях и в режиме диктофона записывающий этот жуткий разговор, бесстрастно фиксировал каждое слово, каждый вздох, каждое проклятие. У Марины в руках был не просто билет в тюрьму для её мужа-убийцы. У неё в руках была сама справедливость.
Она осторожно, чувствуя, как от напряжения ломит спину, попыталась отодвинуться чуть дальше в густую тень, подальше от света, сочившегося из кабинета сквозь неплотно задёрнутые шторы. Но её промокшие насквозь ботинки, на которые она облокотилась, предательски скользнули по мокрой, обледенелой плитке балкона. Она дёрнулась, пытаясь удержать равновесие, и в этот момент её рука, в которой был зажат телефон, с силой ударилась о кованые перила. Раздался тихий, но в абсолютной тишине ночи отчётливый и звонкий, как удар колокольчика, звук металла о металл.
В кабинете мгновенно воцарилась мёртвая, ледяная тишина.
— Кто там? — голос Игоря стал тихим, спокойным и от этого ещё более страшным. Жутким. — Глеб, на балкон, быстро, живо. Кто бы там ни был, тащите его сюда.
Марина поняла в ту же секунду: это конец. Ей конец. Если они сейчас найдут у неё и артефакт, и телефон с записью их разговора, она не доживёт до утра. Игорь не остановится ни перед чем.
У неё были доли секунды на то, чтобы принять единственно верное решение. Сердце колотилось где-то в горле, но в голове вдруг стало удивительно ясно и спокойно, как перед прыжком в пропасть.
Она быстро, но аккуратно сунула телефон в сумочку, где лежала бесценная Жар-птица, и плотно застегнула молнию. Затем сунула сумку за спину, прижав её поясницей к стене, чтобы не было видно. Выпрямилась, одёрнула мокрый плащ, глубоко вздохнула и, резко распахнув балконную дверь, шагнула в освещённую комнату.
— Марина, — лицо Игоря, когда он увидел её, сначала вытянулось от крайнего изумления, а затем мгновенно исказилось дикой, необузданной злобой, от которой у неё подкосились ноги. — Ты… ты что здесь делаешь? Стоишь тут под дверью? Подслушивала, что ли?
— Подслушивала, — спокойно, даже вызывающе ответила Марина, хотя внутри у неё всё тряслось. Она тут же, в долю секунды, изобразила на своём лице гримасу обезумевшей от ревности и обиды женщины. — Да, я подслушивала, и я всё, слышишь, всё про тебя знаю! Всё!
— Что ты знаешь? Говори немедленно! — он бросился к ней, схватил за плечи и с силой сжал их, почти ломая кости.
— Я знаю, где ты был всё это время! — выкрикнула она, изображая истерику. — Не в Дубае, не на встречах с инвесторами! Ты был в отеле «Залесье»! Пил шампанское! Праздновал свой юбилей с какой-то… с какой-то своей любовницей!
Игорь замер, как вкопанный. Его глаза округлились, брови поползли вверх. Адвокат Дмитрий и охранник Глеб переглянулись. Хватка мужа на её плечах заметно ослабла, пальцы разжались.
— Ты… что ты несёшь? — переспросил он, опешив. — Какая любовница?
— Я не слепая и не глухая! — продолжала Марина причитать, театрально заламывая руки, и стараясь ни словом, ни взглядом не выдать того, что она на самом деле знает о дедушке и о Жар-птице. — Я видела выписки по твоей карте. Я звонила твоей секретарше Веронике, она мне всё рассказала. Как ты мог, Игорь? Как ты мог так поступить со мной? Я же тебя любила, душу в тебе не чаяла… А ты… Всё, хватит! С меня довольно! Я от тебя немедленно ухожу. Да подавись ты своими деньгами, вместе со своими инвесторами и любовницами!
В комнате повисла звенящая, напряжённая тишина.
А затем Игорь рассмеялся. Громко, раскатисто, с явным оттенком глубочайшего, всепоглощающего презрения. Он отпустил её плечи, словно стряхивая с рук что-то грязное и липкое.
— Так вот оно что, оказывается, в чём дело… — он вытер с лица выступившую от смеха слезу. — Любовница. Истерика из-за какого-то жалкого отеля. Господи, какая же ты предсказуемая, Марина. Какая же ты ограниченная, тупая тетеря. Я думал, ты умнее, а ты…
— Для меня это очень важно! — продолжала Марина, внутренне ликуя, потому что поняла: он поверил. Он купился на её спектакль. Он ничего не заподозрил. — Ты разрушил мою жизнь, ты растоптал все наши чувства!
Муж подошёл к ней вплотную, и его серые, холодные глаза сузились, став похожими на две ледяные щёлочки.
— У тебя нет никакой жизни без меня, — сказал он тихо, почти ласково, и от этого голоса по спине Марины побежали мурашки. — Ты — никто. Пустое место. Нищенка, которую я из жалости когда-то подобрал на улице. — Он бросил короткий взгляд на своих людей. — В общем, так, Марина. Ты мне больше не нужна. Решила уйти? Отлично. Скатертью дорога. Проваливай, откуда пришла.
В следующее мгновение он резко, неожиданно схватил её за воротник её мокрого плаща. Марина вскрикнула от неожиданности и боли. Игорь, не обращая внимания на её сопротивление, с невероятной, почти звериной жестокостью потащил её из кабинета, выволок на лестничную площадку и с силой швырнул на верхнюю ступеньку. Марина больно ударилась коленями о мрамор, вскрикнула, но изо всех сил прижала к груди свою драгоценную сумочку, не выпуская её ни на секунду.
— Глеб! — скомандовал Игорь, тяжело дыша. — Выведи эту женщину за ворота прямо сейчас. И проследи, чтобы она не взяла из этого дома абсолютно ничего. Ни одной вещи, купленной на мои деньги. Всё, что на ней — это тоже моё. Пусть идёт в чём есть.
— Игорь, на улице же ливень, холодно, — робко, умоляюще попыталась возразить Марина, продолжая играть роль униженной и ограбленной жертвы. — Куда я пойду ночью? Я замёрзну…
— А вот это, моя дорогая, уже совсем не мои проблемы, — скривился он в отвратительной усмешке. — Вон из моего дома. Живо.
С этими словами он с размаху, со всей силы пнул ногой её чемодан, который так и стоял распакованным после его фальшивого отъезда. Тяжёлый чемодан с жутким грохотом, перелетая через ступеньки, полетел вниз по лестнице, стукаясь, гремя и открываясь на лету.
Глеб, начальник службы безопасности, молча, но крепко схватил её за локоть своей ручищей и грубо подтащил к широкой входной двери.
— Давай, давай, выметайся, — пробасил он, не глядя на неё, и распахнул тяжёлые дубовые створки.
Прямо в лицо Марине ударил шквальный, ледяной ветер, смешанный с потоками холодного осеннего дождя. Глеб, не церемонясь, с силой толкнул её в спину, и она, не удержавшись на ногах, вылетела на мокрое, скользкое крыльцо, упала прямо в огромную лужу, больно ободрав ладони о каменные ступени.
Тяжёлые, кованые ворота её бывшего дома с оглушительным лязгом захлопнулись за её спиной, навсегда отрезая её от прошлой жизни.