В кармане у Сэмюэла Морзе звенела мелочь — несколько центов. Буквально. За углом ждала голодная смерть, о чём он честно предупредил своего студента, попросившего отсрочку по оплате: «На будущей неделе меня уже не будет». Но пока он сидел в душной галерее палаты представителей и ждал, когда конгрессмены наиграются в их любимую игру — уничтожение чужих надежд под аккомпанемент собственного остроумия. Деньги уходили, силы кончались, Вашингтон образца 1843 года плевать хотел на упрямого художника, который вбил себе в голову, что может передавать слова по проводам. Морзе не знал тогда, что через несколько часов в его судьбу вмешаются девушка-подросток, гипнотизёры, пара сотен каштановых столбов и одно очень странное сельскохозяйственное орудие.
Про Сэмюэла Морзе рассказывают много такого, что имеет весьма шаткое отношение к правде. И одновременно почти не рассказывают того, что на самом деле творилось в те сумасшедшие недели 1843 года, когда американский Конгресс решал: дать тридцать тысяч долларов на «научную игрушку» или пусть чудаковатый профессор идёт своей дорогой. Давайте разбираться с мифами — и заодно посмотрим, как выглядит настоящая борьба за открытие, когда ты не гений-одиночка в белом халате, а бывший портретист с пустыми карманами и железной верой в то, что твоё изобретение изменит мир.
Первый и самый живучий миф звучит так: Сэмюэл Морзе изобрёл телеграф. Школьникам до сих пор именно это и сообщают — и в учебниках, и в популярных статьях. На самом деле заслуг у Морзе хватает и без лавров единоличного создателя, но история куда сложнее и интереснее. Электромагнитный телеграф строился постепенно, и пальцев, приложенных к нему, было гораздо больше, чем один. Ещё в 1832 году российский дипломат и изобретатель Павел Львович Шиллинг публично продемонстрировал в Петербурге действующий телеграфный аппарат. Позже, в Англии, Уильям Кук и Чарльз Уитстон запатентовали собственную телеграфную систему, которая уже вовсю работала на британских железных дорогах к тому моменту, когда Морзе только-только обивал пороги американских чиновников. Американский физик Джозеф Генри, один из самых блестящих умов своего времени, ещё в начале 1830-х годов создал мощный электромагнит, способный посылать сигналы на большие расстояния, и щедро делился своими открытиями с кем угодно, включая Морзе, который откровенно плавал в вопросах электричества — всё-таки он был художником, а не инженером.
И вот тут мы подходим ко второму мифу: Морзе якобы был беспомощным профаном, который попросту украл чужие идеи, а сам ничего не смыслил. Тоже неправда — и примерно такой же силы, что и первая. Морзе действительно не был профессиональным учёным, но он обладал качеством, которое иногда оказывается важнее диплома: он умел доводить дело до конца. Именно Морзе придумал систему электромагнитных реле — устройств, которые усиливали затухающий сигнал и позволяли передавать его на десятки и сотни километров. Без реле телеграф остался бы лабораторным курьёзом, забавой для учёных скучающих джентльменов. Именно Морзе — вместе с талантливым механиком Альфредом Вейлом, который присоединился к нему в конце 1830-х, — превратил неуклюжий прототип в работающую систему. И тут мы снова упираемся в миф: азбука Морзе, знаменитые точки и тире, придумана Вейлом, а Морзе её только присвоил. Реальность, как всегда, сложнее. Морзе разработал первоначальный код, основанный на цифрах, где каждому слову соответствовало число, и специальный словарь для расшифровки. Вейл предложил буквенный код — точки и тире, которые мы знаем сегодня. Финальная версия, принятая во всём мире, была плодом их совместной работы и последующих усовершенствований, и Вейл сам публично заявлял, что код изобрёл Морзе. Справедливости ради, вклад Вейла до сих пор недооценён, но приписывать ему единоличное авторство — примерно то же самое, что утверждать, будто Морзе всё украл.
Но самый главный миф, ради которого мы сегодня и собрались, это история о том, как Конгресс легко и с восторгом выделил деньги на строительство первой телеграфной линии. Я читал описания, в которых всё выглядит почти идиллически: Морзе зашёл в зал заседаний, показал аппарат, конгрессмены ахнули и хором проголосовали «за». Держитесь крепче, потому что сейчас я расскажу, как всё обстояло на самом деле.
Морзе начал обивать пороги Конгресса ещё в 1838 году. Ему тогда было сорок шесть, он оставил карьеру художника — кстати, блестящую, он писал портреты президентов и выставлялся в Париже, — и окончательно погрузился в телеграфный проект. Первая демонстрация прошла в здании Капитолия, в помещении комитета по торговле. Конгрессмены и сенаторы заинтересованно смотрели, как по проводам скачут сигналы, президент Мартин Ван Бюрен лично пожал Морзе руку — и на этом всё кончилось. Комитет выдал положительное заключение, но палата представителей просто не стала рассматривать вопрос. Денег не дали.
Четыре года Морзе пытался найти частных инвесторов. Почти ничего не вышло. Он жил в нищете, занимал деньги у друзей, ночевал в университетской студии, стесняясь показываться на глаза соседям. Его ученики помнили, как профессор задерживал плату за уроки, а однажды признался: «На следующей неделе меня здесь может уже не быть. Я умираю от голода». Это не фигура речи. Это прямая цитата.
В 1842 году Морзе снова приехал в Вашингтон — и снова начал демонстрации, уговоры, обещания. На этот раз палата представителей всё-таки взялась обсуждать билль об ассигновании в тридцать тысяч долларов — сумма, эквивалентная примерно девятистам тысячам долларов в сегодняшних деньгах. И вот тут начался цирк. Конгрессмен от Теннесси Кейв Джонсон поднялся на трибуну и с самым серьёзным видом заявил: раз уж мы поощряем науку, нельзя обойти вниманием такую прекрасную науку, как месмеризм. Месмеризм — это предшественник гипноза, учение о «животном магнетизме», популярное в те годы поветрие, вокруг которого велись жаркие споры. Джонсон предложил поправку: половину суммы, пятнадцать тысяч долларов, отдать месмеристу, чтобы тот тоже мог экспериментировать — тогда и Морзе со своим «электромагнитным телеграфом» будет в равных условиях.
Зал взорвался хохотом. Конгрессмен Эдвард Стэнли выкрикнул, что он не против ассигнований на месмерические опыты — при условии, что подопытным выступит сам досточтимый джентльмен из Теннесси. Джонсон парировал: он согласен, если оператором будет сам Стэнли. Хохот стал ещё громче. Когда один из конгрессменов попытался призвать к порядку и предложил снять поправку как унижающую достоинство палаты, председатель отказал — и под общий смех заметил, что только научный анализ может установить истинную связь между электромагнетизмом и «магнетизмом месмеризма».
Морзе сидел на галерее для посетителей и слушал всё это. Пятьдесят два года. Последние центы в кармане. Идея всей его жизни превращена в повод для каламбуров.
Тем не менее 23 февраля 1843 года билль прошёл через палату представителей. С перевесом в шесть голосов: восемьдесят девять — «за», восемьдесят три — «против». Семьдесят конгрессменов благоразумно воздержались, предпочтя не связываться ни с электрическими фантазиями, ни с гипнотизёрами. Морзе выдохнул — но ненадолго. Впереди был сенат.
До конца сессии оставалось чуть больше недели. Сенаторы были заняты обсуждением куда более жаркого вопроса — территориального спора с Британией за Орегон. Морзе понимал: если билль не примут сейчас, деньги уйдут в никуда, и никто не даст ему второй попытки. Третьего марта, в последний день работы конгресса, он занял место на галерее сената и просидел там с утра до вечера — весь день, часть ночи. Снег шёл стеной, Вашингтон завалило по колено, но он ждал. Вечером билль прошёл через сенат без единого возражения. Президент Джон Тайлер подписал его немедленно.
И вот тут появляется человек, без которого эта история была бы совсем неполной. Девушка, которую почти никто не помнит, но без которой мы никогда не узнали бы самую знаменитую фразу XIX века. Звали её Анни Эллсворт, ей было семнадцать. Её отец, Генри Ливитт Эллсворт, был комиссаром по патентам, другом Морзе и одним из немногих людей, которые верили в его проект с самого начала. В тот вечер, когда билль наконец был подписан, Анни сама подошла к изобретателю — она хотела поздравить его первой. Морзе был так поражён, так растроган её участием, что пообещал: первое официальное сообщение, которое уйдёт по готовой линии, будет тем, что выберет она.
Анни немного подумала и произнесла слова из Книги Чисел, глава 23, стих 23: «What hath God wrought?» — «Вот что творит Бог!» В русской традиции эту фразу часто цитируют иначе: «Чудны дела твои, Господи», по Книге Откровений. Но в оригинале, на бумажной ленте, застрявшей в приёмнике Альфреда Вейла 24 мая 1844 года, стояло именно это: «What hath God wrought». Морзе не мог выбрать лучших слов для открытия эпохи, в которой расстояния начали исчезать.
Но между той счастливой мартовской ночью и звёздным часом в мае 1844 года случилось ещё одно фиаско. О нём почти не пишут, а оно великолепно в своём драматизме. Получив деньги, Морзе немедленно приступил к строительству линии. Он планировал уложить провода под землю — считалось, что воздушные линии будут слишком уязвимы для вандалов и непогоды. Для этого привлекли Эзру Корнелла — будущего основателя Корнелльского университета, а тогда молодого механика и изобретателя. Корнелл соорудил специальный плуг, который одновременно выкапывал траншею, укладывал свинцовые трубы с проводами и засыпал землю. Восемь мулов тащили эту конструкцию, всё выглядело многообещающе. Работы начались в октябре 1843 года в Балтиморе.
И почти сразу провалились. Примерно через пятнадцать километров выяснилось, что изоляция никуда не годится, свинцовые трубы не спасают, а сигнал по подземному кабелю глохнет почти полностью. Морзе охватила паника. Деньги таяли, сроки горели, Конгресс ждал результата. И тогда он принял решение, которое спасло всё: плюнуть на подземный вариант и ставить столбы, как делали Кук и Уитстон в Англии.
Первого апреля 1844 года строительство воздушной линии возобновилось — на этот раз от Вашингтона к Балтимору, вдоль полотна железной дороги Балтимор-Огайо. Каштановые столбы высотой семь метров ставили на расстоянии около ста метров друг от друга — всего около семисот штук. Два медных провода, изолированных хлопковой нитью, шеллаком и смесью пчелиного воска, смолы и льняного масла, протянулись на шестьдесят с лишним километров. Первое сообщение по ещё не завершённой линии ушло 1 мая 1844 года: услышав новость о том, что партия вигов в Балтиморе выдвинула Генри Клея кандидатом в президенты, оператор передал её в Вашингтон. Газетчики, привыкшие ждать новостей сутками, были ошарашены.
А 24 мая Морзе устроил официальную демонстрацию. В Верховной палате Капитолия, в окружении конгрессменов и сенаторов, он собственноручно отстучал на ключе слова, которые выбрала Анни Эллсворт. В Балтиморе Вейл принял сигнал и немедленно отправил обратно то же самое сообщение — подтверждая, что всё работает. Ланкастерская газета написала тогда удивительно точные слова: «Говорили, что железные дороги связали Союз воедино — но день стальных путей должен уступить дню медных проводов».
Так что же на самом деле сделал Морзе — и почему его имя осталось в истории? Думаю, ответ кроется не в технике, а в характере. Он не был гениальным физиком, не был изобретателем-одиночкой. Но он был человеком, который выдержал шесть лет унижений, нищеты и ожидания, который не сломался, когда его детище превратили в повод для стендап-вечеринки в Конгрессе, который нашёл в себе силы переделать всю стратегию строительства, когда первый план рухнул. Он был художником — и перестал им быть, потому что увидел нечто большее, чем свои картины. Он пришёл в Вашингтон умирать от голода, а ушёл из Вашингтона «суперинтендантом электромагнитного телеграфа» — с жалованьем в две тысячи долларов в год и правом вести за собой людей, которые через несколько лет опутают проводами всю Америку.
Тридцать тысяч долларов. Шесть голосов перевеса. Одна девушка. Восемь мулов. Семьсот каштановых столбов. И бесконечное упрямство человека, который верил, что слова могут долететь от Вашингтона до Балтимора быстрее, чем лошадь.
А у вас в роду были люди, которые десятилетиями бились над идеей, не зная, выстрелит она или нет? Делитесь историями в комментариях.