Галина Петровна поставила на стол термос и достала из сумки пластиковый контейнер с бутербродами — она привыкла брать еду с собой, когда знала, что день будет долгим. Нотариальная контора располагалась на третьем этаже старой сталинки, лифт не работал, и пока она поднималась, её обогнали двое — молодой мужчина в светлом пиджаке и женщина в тёмно-синем платье с белым воротником. Галина Петровна их не знала. Но догадалась, что они идут туда же.
В приёмной пахло кофе из автомата и чем-то казённым — бумагой, старым деревом, временем. Секретарь попросила подождать и указала на ряд стульев вдоль стены. Галина Петровна села крайней, поставила сумку на колени, застегнула молнию. Рядом устроилась женщина в синем платье. Мужчина остался стоять у окна, смотрел во двор.
— Вы от Анатолия Сергеевича? — тихо спросила женщина.
— Да, — ответила Галина Петровна. — Я его соседка. Была.
Женщина кивнула:
— Я племянница. Ольга.
Галина Петровна тоже кивнула и не стала называть себя. Имена здесь казались лишними.
Мужчина у окна обернулся. Лет сорок, может, чуть меньше. Взгляд внимательный, чуть напряжённый — такой бывает у людей, которые привыкли контролировать ситуацию и сейчас злятся, что не могут.
— Игорь, — представился он. — Сын.
Галина Петровна снова кивнула. Она знала, что у Анатолия Сергеевича есть сын. Знала и то, что они не разговаривали лет семь, а может, и больше. Анатолий Сергеевич никогда не рассказывал подробностей — только однажды, когда они пили чай у него на кухне и за окном шёл снег, обронил: «Есть вещи, которые не прощают. С обеих сторон».
Она не стала спрашивать, что он имел в виду.
***
Анатолий Сергеевич умер в феврале, тихо, во сне. Галина Петровна нашла его утром — он не вышел за газетой, а это было против его правил. Она постояла у двери, позвонила ещё раз, потом вызвала участкового. Участковый оказался молодой, почти мальчик, он побледнел, когда вошёл в квартиру, и долго звонил куда-то по телефону.
Галина Петровна сидела в коридоре на своей лестничной площадке и держала в руках его газету — почтальон уже опустил её в ящик. Районная газета, восемь полос, некрологи на последней странице. Через неделю там будет его имя.
Она прожила в этом доме сорок два года. Анатолий Сергеевич — тридцать восемь. Они познакомились, когда он только въехал: она помогла ему донести коробки с книгами до третьего этажа, потому что лифт тогда тоже не работал — он ломался регулярно, как будто специально.
— Спасибо, — сказал он тогда. — Я угощу вас чаем, как только найду чайник.
Чайник нашёлся через три дня. Они выпили чай из старых кружек с синими цветами, и он рассказал ей, что работает инженером на заводе, что жена умерла пять лет назад, что сын живёт отдельно — далеко, в другом городе.
— А вы? — спросил он.
— Я учитель. На пенсии уже. Муж умер давно.
— Дети?
— Дочка. Она в Москве.
Вот и всё. Они стали соседями — настоящими, не теми, что кивают в лифте. Они занимали друг у друга соль и молоко, передавали через дверь книги, звонили, если долго не было видно. Когда у неё прихватило спину, он ходил в аптеку. Когда у него поднялось давление, она сидела рядом и следила, чтобы он не вставал раньше времени.
Никакой любви. Никаких глупостей. Просто двое пожилых людей, которым повезло жить рядом.
***
Нотариус появился ровно в одиннадцать. Невысокий, в очках, с папкой под мышкой. Кивнул всем троим, провёл в кабинет, усадил за длинный стол.
— Прошу прощения за формальности, — сказал он, раскладывая бумаги, — но мне нужно убедиться в личности каждого. Паспорта, пожалуйста.
Игорь положил паспорт первым, резким движением, как будто бросил карту на стол. Ольга достала аккуратно, из маленького кошелька. Галина Петровна порылась в сумке дольше всех — паспорт оказался на дне, под термосом.
Нотариус проверил документы, что-то записал, снял очки, протёр их, надел снова.
— Завещание было составлено Анатолием Сергеевичем Барановым в октябре прошлого года, — начал он. — Завещатель был дееспособен, в здравом уме. Завещание удостоверено в установленном порядке. Приступаю к оглашению.
Он читал ровным голосом, без интонаций, как читают технические инструкции. Галина Петровна слушала и смотрела на скатерть — тёмно-зелёная, немного протёртая у края.
— Квартиру по адресу... общей площадью семьдесят два квадратных метра... завещаю...
Она подняла глаза.
— ...Барановой Ольге Михайловне.
Игорь не пошевелился. Ольга моргнула.
— Денежные средства на счетах... в равных долях... Барановой Ольге Михайловне и Баранову Игорю Николаевичу.
Нотариус перевернул страницу.
— Библиотеку — собрание книг, находящихся в квартире, — завещаю Зайцевой Галине Петровне.
В комнате стало очень тихо.
Галина Петровна не сразу поняла, что это её фамилия. Зайцева. Она не слышала её вслух уже очень давно — все вокруг говорили просто «Галина Петровна», или «соседка», или никак.
— Это всё? — спросил Игорь. Голос у него был совершенно ровный.
— Да, — сказал нотариус. — Это полный текст завещания.
— Библиотека, — произнёс Игорь, и в этом слове не было вопроса. Было что-то другое.
— Анатолий Сергеевич особо оговорил, — добавил нотариус, — что библиотека не подлежит разделу и должна храниться в целости.
***
Они вышли из конторы порознь. Игорь — первым, быстро, не попрощавшись. Ольга задержалась, подписала какие-то бумаги, потом догнала Галину Петровну уже на лестнице.
— Подождите.
Галина Петровна остановилась. Держалась за перила — лестница была крутая, и колени в последнее время давали знать о себе при спуске.
— Я не знала про вас, — сказала Ольга. — Дядя никогда не рассказывал.
— Мы были соседями, — ответила Галина Петровна. — Тридцать восемь лет.
Ольга помолчала.
— Вы будете забирать книги?
— Не знаю ещё.
Это была правда. Галина Петровна не думала об этом. Она вообще не думала о завещании — не потому что не догадывалась, а потому что не считала нужным. Анатолий Сергеевич был жив, и это казалось достаточным.
— Там очень много книг, — сказала Ольга. — Несколько сотен, наверное.
— Я знаю. Я их все читала.
Ольга посмотрела на неё внимательно.
— Вы будете скучать по нему?
Галина Петровна подумала секунду.
— Я уже скучаю. С февраля.
***
Дома она поставила термос на кухонный стол, налила себе чаю — не из термоса, из чайника — и села у окна. Окно выходило во двор. Там росли три старые липы, под ними стояла лавочка, которую никто уже не красил лет десять. Летом на ней сидели бабушки с колясками, зимой она пустовала.
Анатолий Сергеевич любил эту лавочку. Он выходил туда по утрам с газетой, когда было тепло. Иногда она выходила тоже, и они сидели рядом — он читал, она вязала или просто смотрела на деревья. Говорили немного. Иногда молчали целый час, и это было совсем не тяжело.
Телефон зазвонил в половине второго. Дочка.
— Мама, ну как всё прошло? Ты чего не звонишь?
— Забыла. Всё хорошо.
— Что сказали? Оставил что-нибудь?
— Книги, — ответила Галина Петровна.
— Какие книги?
— Его библиотеку. Все книги.
Пауза.
— И всё?
— И всё.
— Мама, — в голосе дочки появилась осторожность, с которой говорят с людьми, которых жалеют, — ну это странно немного, нет? Квартира-то куда ушла?
— Племяннице.
— Понятно. — Дочка немного помолчала. — Ну и хорошо. Значит, не придётся возиться с оформлением. Ты как? Вообще держишься?
— Держусь.
— Может, я приеду на выходных?
— Не надо. Всё хорошо, правда.
Когда она положила трубку, за окном начался дождь. Мелкий, почти незаметный, он делал воздух серым и влажным. Липы под окном стояли неподвижно.
Галина Петровна допила чай и пошла к себе в комнату. Там, на полке рядом с её собственными книгами, стояло несколько томов, которые она брала у Анатолия Сергеевича за эти годы и так и не вернула. «Мастер и Маргарита» в советском издании, с закладкой на сто двенадцатой странице — она перечитывала его каждые несколько лет. Сборник рассказов Чехова. Тоненькая книжка стихов — Заболоцкий, без обложки, просто блок страниц, перевязанный ниткой.
Она взяла Заболоцкого, открыла наугад.
«Не позволяй душе лениться, / чтоб воду в ступе не толочь, / душа обязана трудиться / и день, и ночь, и день, и ночь».
Она знала это стихотворение наизусть. И он знал. Они читали его друг другу однажды — каждый свои строфы, через стол, в его кухне, когда за окном был декабрь и он только что достал из шкафа бутылку рябиновой настойки, которую делал сам. Настойка была хорошая. Стихи тоже.
***
Игорь позвонил через три дня.
Она не сохранила его номер — откуда ей было его знать — и долго смотрела на экран, прежде чем ответила.
— Галина Петровна? Это Игорь Баранов. Мы виделись у нотариуса.
— Я помню.
— Я хотел поговорить. Если вы не против.
— О чём?
— О книгах.
Пауза.
— Слушаю вас.
— Понимаете, — он говорил осторожно, подбирая слова, — я не оспариваю завещание. Это было бы... неуместно. Но я хотел бы понять.
— Что именно?
— Почему он оставил вам именно библиотеку. Что это значило для него.
Галина Петровна подошла к окну. Дождя уже не было, двор был мокрым и блестящим.
— Вы читаете? — спросила она.
— Что?
— Книги. Вы читаете книги?
— Ну... иногда. По работе в основном. Бизнес-литература, всякое такое.
— А отец?
Игорь помолчал.
— Он читал постоянно. Это я помню.
— Вот именно, — сказала Галина Петровна. — Он читал постоянно. И я читала постоянно. Мы давали друг другу книги и разговаривали о них. Тридцать восемь лет. Это была наша жизнь — не вся, но часть.
— Понятно.
— Вы хотите забрать что-то из библиотеки?
Долгая пауза.
— Нет. То есть... там есть одна книга. Детская. Он читал мне её в детстве. «Маленький принц». Я не знаю, где она стоит.
— Я поищу, — сказала Галина Петровна. — Когда буду разбирать.
— Спасибо. Я... — он замолчал. — Мы с ним поссорились давно. Я думал, он меня вычеркнул совсем.
— Не вычеркнул.
— Вы знали о ссоре?
— Он не рассказывал подробностей. Только сказал однажды, что есть вещи, которые не прощают. С обеих сторон.
Игорь несколько секунд не отвечал.
— Это правда, — сказал он наконец. — С обеих.
***
Ключи от квартиры Анатолия Сергеевича передала Ольга — приехала лично, позвонила в дверь, протянула связку. Ключей было три: один от входной двери, один от замка на кухонном окне — он поставил его после кражи лет пятнадцать назад — и один от почтового ящика.
— Вам помочь с переноской? — спросила Ольга.
— Не нужно. Справлюсь.
— Книг очень много.
— Я знаю.
Ольга постояла у двери.
— Он говорил вам про меня?
— Иногда. Говорил, что вы похожи на его сестру. Что у вас хороший характер.
— Правда?
— Правда.
Ольга опустила глаза.
— Я виделась с ним редко. Думала — успею. Всегда думаем, что успеем.
— Да, — согласилась Галина Петровна. — Всегда.
***
Она вошла в его квартиру на следующее утро. С утра, потому что днём у неё был доктор, а вечером — усталость, с которой ничего не сделаешь.
Квартира стояла пустая и тихая, как стоят все квартиры после людей. Запах остался — книги, немного табака от прежних лет, когда он ещё курил, что-то неуловимое, личное, то, что не называют словами.
Галина Петровна прошла на кухню. Его любимая кружка стояла на полке — серая, с трещиной на ручке, которую он несколько раз собирался выбросить и не выбрасывал. Она взяла кружку, подержала в руках и поставила обратно.
Потом пошла в кабинет.
Библиотека занимала всю стену от пола до потолка. Он сам сделал полки — давно, когда руки были крепче. Дерево потемнело от времени, местами кривовато — он не был столяром — но полки стояли надёжно и не покачивались даже когда он набивал их до предела.
Книг было много. Она не считала сейчас — просто смотрела. Художественная литература, история, философия — у него не было чёткой системы, он расставлял по наитию, как казалось правильным. Рядом с Толстым стоял Хемингуэй, за ним — Платонов, потом Борхес, потом томик про историю Египта с потрёпанной суперобложкой.
Она нашла «Маленького принца» на третьей полке снизу. Маленькая книжка в зелёной обложке, немного выцветшая. Она открыла её.
На первой странице, от руки, карандашом: «Игорю в день рождения. Люби то, что любишь. Папа. 1987».
Галина Петровна закрыла книгу.
Постояла.
Достала телефон и написала Игорю: «Нашла. Хотите — заберите в любое время, ключ у меня».
Ответ пришёл быстро: «Спасибо. Приеду в пятницу, если можно».
«Можно», — написала она.
***
Перевозка книг заняла три дня.
Сосед сверху, Костя, помог с тяжёлыми коробками — он был молодой, лет тридцати, работал айтишником и появлялся дома только вечерами, но когда она постучала и объяснила, он сразу согласился. Таскал коробки молча, без лишних слов, только однажды спросил, куда ставить — и она показала.
Её комната не могла вместить всё. Книги заняли коридор, потом прихожую, потом пришлось переставить полки в гостиной. Галина Петровна смотрела на это и думала, что получилось странно — и хорошо.
Вечером третьего дня она сидела в гостиной среди книг и пила чай. Книги стояли вокруг, и это было тесно, и это было правильно.
Она взяла с верхней коробки первую попавшуюся — Чехов, «Дядя Ваня». Открыла. На полях — его почерк. Маленькие пометки, слова, иногда просто восклицательный знак. Рядом с монологом Сони он написал: «вот именно».
Она перевернула страницу.
***
Игорь приехал в пятницу, как и сказал. Позвонил из машины — уточнил код домофона.
Она открыла дверь. Он стоял в том же светлом пиджаке — она запомнила его ещё у нотариуса. Выглядел немного иначе, чем тогда. Может, меньше напряжён.
— Заходите.
Он вошёл, снял пиджак, огляделся.
— Вы перевезли уже?
— Большую часть.
Он посмотрел на книги — долго, молча.
— Здесь больше, чем я думал.
— Он собирал всю жизнь.
— Я помню. В детстве я их ненавидел немного. — Он усмехнулся. — Он мог читать в любой ситуации. Мы едем куда-то, я хочу разговаривать, а он читает. Я злился.
— А потом?
— Потом вырос и перестал злиться. Просто стал другим. Мы стали... разными.
Галина Петровна прошла в гостиную, взяла «Маленького принца» с отдельной полки — она специально положила его туда, чтобы не потерялся.
— Вот.
Он взял книгу. Открыл. Прочитал надпись.
Долго смотрел на неё.
— Он написал «люби то, что любишь», — сказал он наконец. — Мне было восемь лет, я не понял тогда.
— А сейчас?
— Сейчас понимаю. — Он закрыл книгу. — Мы поссорились из-за работы. Он хотел, чтобы я остался в городе, пошёл на завод. Я хотел уехать, открыть своё дело. Он сказал, что я предаю всё, что он строил.
— А вы?
— Я сказал, что он живёт прошлым и пытается сделать меня его копией. — Пауза. — Может, мы оба были правы. И оба неправы.
Галина Петровна молчала.
— Вы не звонили друг другу?
— Иногда. На день рождения. На Новый год. Коротко. — Он помолчал. — Я думал — вот пройдёт ещё немного, и мы поговорим нормально. Он думал то же самое, наверное.
— Наверное.
— А потом — февраль.
— Да, — сказала Галина Петровна. — А потом февраль.
Он стоял с книгой в руках и не уходил.
— Он говорил вам обо мне?
— Иногда.
— Что?
Она подумала секунду. Можно было сказать мягко, уклончиво. Но она была учителем сорок лет, и учителя знают: мягкость не всегда добро.
— Он говорил, что вы упрямые оба. Что это, наверное, по-семейному. И что вы, скорее всего, справитесь в жизни, потому что упрямые — справляются.
Игорь медленно кивнул.
— Справился, наверное. В каком-то смысле.
— Он знал.
— Вы его хорошо понимали.
— Мы пили чай тридцать восемь лет, — сказала Галина Петровна. — Это хорошая школа понимания.
Он улыбнулся — первый раз за всё время, что она его видела. Улыбка оказалась похожей на отцовскую. Та же складка в углу рта, та же осторожность.
— Спасибо вам, — сказал он. — За книгу. И за... остальное.
— Не за что.
Он уже надевал пиджак у двери, когда она вспомнила:
— Подождите.
Она вернулась в гостиную, поискала глазами по полкам, нашла.
— Вот. — Протянула ему тонкую книгу в синей обложке. — Он отмечал места, которые ему нравились. Здесь его пометки. Может, вам будет... интересно. Понять, как он думал.
Игорь взял книгу, посмотрел на обложку. Заболоцкий.
— Спасибо.
— Это вам насовсем. Я его наизусть знаю.
***
Вечером она сидела у окна с чаем. Липы во дворе качались — поднялся ветер, май в этом году был неровный, то тёплый, то холодный. На лавочке никого не было.
Она думала о завещании. О том, что он выбрал именно это — не квартиру, не деньги, не вещи. Книги. Он мог бы завещать их библиотеке. Мог бы распродать. Мог бы вообще не думать об этом и оставить всё на волю наследников.
Но он подумал. В октябре, когда был ещё жив и, наверное, чувствовал что-то, что чувствуют люди в определённом возрасте и при определённом здоровье, — он сел, поехал к нотариусу и написал её фамилию. Зайцева Галина Петровна.
Потому что знал: она будет читать. Потому что знал: книги не осядут в коробках на антресолях, не пойдут на дачу, не будут стоять для красоты. Они будут живые.
Это был, наверное, его способ сказать что-то, что трудно говорить вслух. Что тридцать восемь лет — не просто соседство. Что общие книги — это общая жизнь, пусть и не та, которую принято описывать красивыми словами.
Она взяла с полки Чехова — «Дядю Ваню» с его пометками. Открыла на месте, где он написал «вот именно». Это была реплика Сони — последняя, финальная:
«Мы отдохнём! Мы услышим ангелов, мы увидим всё небо в алмазах...»
Она прочитала до конца. Потом закрыла книгу и посидела тихо.
За окном качались липы. На лавочке было пусто. Термос стоял на столе — она забыла вылить остывший чай.
Всё было на своём месте.
***
Ольга позвонила в начале июня.
— Галина Петровна, добрый день. Я хотела сказать... мы с мамой разобрали кое-что в квартире. Там нашлась шкатулка. В ней были фотографии и несколько писем. Личное. — Она помолчала. — Там есть одно письмо. Запечатанное. На конверте написано ваше имя.
Галина Петровна не сразу ответила.
— Хорошо.
— Я могу привезти. Или вы зайдёте — ключи у вас ещё?
— Зайду. Завтра, если можно.
— Конечно.
***
Конверт был белый, без марки. Просто её имя, написанное его почерком — крупно, как он всегда писал, с небольшим наклоном влево.
Она забрала его домой, положила на стол и смотрела на него минут десять, не открывая.
Потом поставила чайник.
Потом открыла.
Листок бумаги, исписанный с одной стороны. Дата — сентябрь, два месяца до нотариуса.
«Галя, я пишу это на случай, если не успею сказать. У меня неважное стало сердце, и доктор намекнул, что лучше не откладывать дела.
Ты единственный человек, которому я доверяю мои книги. Не потому что ты хорошо их хранишь — хотя ты хорошо хранишь. А потому что ты их понимаешь. Книга живёт, когда её читают и помнят. Ты помнишь всё, что читала. Это редкость.
Я прожил хорошую жизнь в основном. Поссорился с сыном — это плохо. Но ты знаешь, я надеюсь, что он справится. Он упрямый, а упрямые справляются.
Спасибо за тридцать восемь лет чая. Это очень много чая. И очень хорошие годы.
Не грусти долго. Ты ещё много не дочитала.
А. Б.»
Галина Петровна прочитала письмо один раз. Потом ещё раз.
Потом аккуратно сложила его и положила в конверт.
За окном был тёплый июньский вечер, липы стояли в цвету, и запах доходил даже сюда, на третий этаж, если открыть окно настежь. Она открыла.
На кухонном столе стоял термос. На полке в гостиной — несколько сотен книг с чужими и своими пометками.
Она сняла с полки первое, что попалось под руку. «Мастер и Маргарита», советское издание, закладка на сто двенадцатой странице.
Она нашла страницу и начала читать с того места, где остановилась в прошлый раз.
***
В июле к ней приехала дочка — всё-таки приехала, хотя Галина Петровна говорила, что не нужно.
Наташа была похожа на отца — широкие скулы, светлые волосы, прямой взгляд. Она работала в московской компании, занималась логистикой, всегда была чем-то занята и говорила быстро, как будто время шло дороже слов. Галина Петровна её любила. Иногда они друг друга не понимали, но это, кажется, нормально — между матерями и дочками, которые давно живут врозь.
Наташа вошла, поставила сумку, огляделась.
— Мама, ты весь дом забила книгами.
— Не весь. Только гостиную и коридор.
— Это много. — Наташа прошла в гостиную, провела пальцем по корешкам. — И что ты с ними делаешь?
— Читаю.
— Всё подряд?
— Не всё. По настроению.
Наташа остановилась у одной полки.
— Здесь пометки чужие.
— Его. Анатолия Сергеевича.
— И ты читаешь с пометками?
— Это интересно, — сказала Галина Петровна. — Всё равно что разговаривать. Видишь, что его задело, что он отметил. Иногда я соглашаюсь. Иногда нет.
Наташа посмотрела на неё.
— Мама, ты по нему скучаешь.
— Да.
— Ты говоришь об этом так спокойно.
— Потому что он умер спокойно. И прожил хорошо. О таком можно говорить спокойно.
Наташа помолчала.
— Расскажи мне о нём. Ты никогда особо не рассказывала.
Галина Петровна подумала.
— Он инженер был. Умный, упрямый, немного неловкий в быту — терял очки, забывал закрыть кран. Очень любил читать и очень любил тишину, хотя не был нелюдимым. Просто умел молчать. Это редкость.
— Вы дружили?
— Соседствовали. Это другое и немного больше.
— Больше?
— С друзьями выбираешь, сколько времени проводить. С хорошим соседом — просто живёшь рядом. День за днём. Это что-то накапливает.
Наташа кивнула медленно.
— Он завещал тебе книги, а не сыну.
— Сыну он оставил другое.
— Но книги — это было самое важное для него?
— Одно из важных.
— И он отдал это тебе.
— Да.
Наташа снова посмотрела на полки.
— Знаешь, я сначала думала — ну книги и книги, куда ты их денешь. А сейчас смотрю и... понимаю что-то.
— Что?
— Что ты не одна. — Она немного смутилась от собственных слов. — Это глупо звучит, наверное.
— Нет, — сказала Галина Петровна. — Не глупо.
Они пили чай на кухне до позднего вечера. Наташа рассказывала про Москву, про работу, про то, что думает взять ипотеку. Галина Петровна слушала и иногда спрашивала. За окном темнело, липы становились чёрными силуэтами на синем небе, в доме напротив зажигались окна одно за другим.
Перед сном Наташа заглянула в гостиную ещё раз.
— Мама, а вот эта книжка — совсем маленькая, зелёная — что это?
— «Маленький принц».
— Ты его любишь?
— Я его сто раз читала.
Наташа взяла книгу, открыла. Увидела надпись.
— «Игорю в день рождения. Люби то, что любишь. Папа. 1987». — Она подняла глаза. — Это его сына книга?
— Была. Он её забрал.
— А эта тогда откуда?
Галина Петровна посмотрела на книгу в руках дочери.
— Дай.
Наташа протянула. Галина Петровна открыла — и только сейчас увидела, что это другой экземпляр. Другое издание, другая бумага, другая обложка — тоже зелёная, но темнее. И на первой странице — другая надпись, карандашом, его же почерком:
«Себе. На случай, если потеряю ту, первую. А. Б. 1989».
Она посмотрела на дату. Через два года после того, как подписал сыну.
Значит, у него было два экземпляра. Один — Игорю. Второй — себе, на случай.
Она закрыла книгу.
— Мама? — Наташа смотрела на неё.
— Всё хорошо. — Галина Петровна поставила книгу обратно на полку. — Иди спать. Завтра я тебе покажу наш двор, пока липы цветут.
***
Осенью она написала Игорю — просто коротко, что разбирает библиотеку, расставляет по темам, и нашла кое-что интересное. Он ответил через день: «Что именно?»
Она написала про два экземпляра «Маленького принца».
Долгое молчание. Потом: «Можно я заеду?»
«Можно».
Он приехал в субботу. Она налила чай — из того же чайника, в обычных кружках. Без термоса.
Игорь держал обе книги рядом — ту, что забрал в прошлый раз, и эту, вторую. Сравнивал надписи.
— Он купил себе запасную, — сказал он.
— Да.
— Чтобы не забыть, что написал мне.
— Наверное.
Он помолчал.
— Или чтобы помнить, что думал. В восемьдесят седьмом. Когда мне было восемь и он верил, что я пойму.
— А вы поняли?
— Со временем. — Он положил книги на стол, взял кружку. — Люби то, что любишь. Легко сказать.
— Сложно сделать, — согласилась Галина Петровна.
— Я уехал и открыл дело. Он считал это изменой. Я считал — правом. Мы оба любили своё. Просто не нашлось слов объяснить.
— Он гордился вами, — сказала она. — Это я знаю точно. Он не говорил прямо — не умел — но несколько раз упомянул, что у вас хорошо идёт дело. Без осуждения. Просто как факт.
Игорь долго смотрел в кружку.
— Спасибо, что сказали.
— Правда не требует благодарности.
Он усмехнулся.
— Вы похожи на него, знаете.
— Это комплимент.
— Да. — Он встал, застегнул пиджак. — Я возьму эту? Вторую?
— Берите.
— Но она ваша по завещанию.
— У меня есть другое издание. И я знаю её наизусть.
Он кивнул. Взял книгу, положил в карман пиджака — туда, где обычно носят что-то важное.
У двери обернулся.
— Галина Петровна. Если вам нужна помощь с книгами — с перестановкой, с полками — скажите. Я умею делать полки.
— Ваш отец тоже умел.
— Я знаю. Он учил меня. В детстве, до всего остального.
Она посмотрела на него.
— Приходите, — сказала она. — Чай у меня всегда есть.
***
Зима пришла в ноябре — раньше обычного, сразу с морозом и сухим снегом. Галина Петровна любила первый снег: он делал двор тихим и немного нереальным, как на старых фотографиях.
Она сидела у окна с кружкой и книгой. На полке рядом стояли несколько сотен томов — его и её вперемешку, уже не разберёшь, где чьи. Она перестала разбирать. Казалось, так правильнее.
Письмо лежало в верхнем ящике стола. Она не перечитывала его — помнила наизусть, как стихи.
«Ты ещё много не дочитала».
Она взяла с полки книгу, которую не открывала ещё ни разу — Томас Манн, «Волшебная гора», толстый том в синей обложке, с его пометкой на первой странице: «Когда-нибудь».
Открыла первую страницу.
Начала читать.
За окном падал снег. На лавочке под липами никого не было. На кухне остывал чай в кружке с трещиной на ручке, которую она подобрала — не выбрасывать же — и теперь пила из неё каждое утро.
Всё было на своём месте.