Лариса открыла дверь своим ключом и сразу услышала чужие голоса. На кухне у сына кто-то разговаривал. Незнакомый мужчина, незнакомая женщина и голос Юлии — ровный, рабочий.
В прихожей пахло свежим кофе. На тумбочке у зеркала лежала ключница, рядом — кроссовки Дениса, белый пакет «Бахетле» и аптечный блистер. «Конкор пять», — прочиталось само собой.
Она спустила пятки с туфель, чтобы не топать, и подошла к кухне. За столом сидели мужчина и женщина в куртках, держали кружки. Юлия стояла у окна и показывала рукой на плитку.
— Это испанская, серия «Каса». Брали под ремонт два года назад.
Пара повернула головы. Женщина в куртке скользнула взглядом по белому халату Ларисы, выглядывающему из-под пальто. Мужчина чуть приподнял брови.
Юлия не вздрогнула. Только сказала тише:
— Лариса Михайловна. Денис не передал?
— Что — не передал?
— Показ. Я с утра предупредила.
Лариса замерла, рукой за косяк. В голове прокрутилось: завтра патронаж к Шамсие Габдулловне в этом же доме, тонометр забыла на тумбочке в спальне сына после вторничной ночной, заскочила за ним.
— Я за тонометром, — сказала она коротко. — Минуту.
— Конечно. Сергей Викторович, Татьяна, это мама Дениса. Извините, мы быстро.
Лариса прошла в спальню. Шкаф, комод, нижний ящик — её ящик все эти годы. Открыла. Внутри лежал чужой постельный комплект и стопка детских пелёнок в плёнке, новых. Халата не было. Тапочек не было. Кружки её, синей, побитой по краям, не было.
Она выпрямилась. Тонометр Omron стоял на верхней полке, как чужая вещь.
В прихожей на стуле у двери стоял тот самый пакет «Бахетле». В нём — её васильковый халат с вышитой ромашкой и шлёпки. Аккуратно сложено.
Из кухни тянуло голосом Юлии:
— Вторая комната — детская, не показываю.
Лариса вернулась на кухню и села на табурет у самой двери, чтобы не мешать. Татьяна оглянулась.
— А вы тоже на показ?
— Я у Дениса в гостях.
— Лариса Михайловна — мама Дениса, — мягко вставила Юлия. — Заглянула за вещью.
Татьяна смутилась.
— Простите.
— Ничего.
Сергей Викторович допил кофе.
— Юлия Анатольевна, мы подумаем. Соседнюю покажете?
— Завтра в одиннадцать.
— Удобно.
Они вышли, оба сказали Ларисе «всего доброго». Дверь щёлкнула.
Юлия собрала кружки в раковину и открыла воду.
— Лариса Михайловна. Я думала, Денис передал. Мы с ним в апреле уже разговаривали. Я тогда сказала, что хорошо бы созваниваться.
— В апреле, — повторила Лариса.
— В апреле. Мы тогда друг друга не услышали. Давайте всё-таки договоримся.
Юлия закрыла воду и повернулась. Лицо у неё было ровное, без покраснения. Только под глазами — бледность, которую Лариса машинально отметила.
— О чём договоримся?
— Вы приезжаете по звонку. И ключ оставьте у нас.
— Юля, я приехала за тонометром.
— Я знаю. Сегодня — за тонометром. На прошлой неделе — отоспаться после ночной. До этого — постирать у нас, потому что в Дербышках старая машинка. Это не упрёк. Это просто так есть.
Лариса держала тонометр в ладонях. Манжета свисала.
— Я внесла за эту квартиру первый взнос. Один миллион девятьсот.
— Я знаю. Это написано в договоре дарения. — Юлия говорила тихо, без нажима. — Вы подарили деньги Денису. Не нам с Денисом. Мне в этом подарке участия не было. Я обязательств в ответ не несу. Но я здесь живу. И прошу, чтобы у нас был свой дом.
Лариса посмотрела на пакет в прихожей.
— Халат зачем сложила?
— Чтобы вы не искали, когда заберёте.
— Я его в подарок получала.
— От Дениса. Я помню. Это ваше.
Лариса хотела ответить и не нашла, что. Юлия налила в стакан воды и поставила перед ней.
— Денис вечером поговорит. Если хотите — не сейчас.
— Не сейчас.
Юлия вытерла руки о полотенце и сняла с подоконника тёмный ежедневник. Не раскрыла, только подержала в руке.
— Соседняя двушка в эту субботу. Я её тоже веду. Я вам говорю, чтобы вы знали. Если в субботу заедете без звонка, у меня там в одиннадцать пара с двумя детьми.
— Хорошо, — сказала Лариса.
Юлия положила ежедневник обратно. Из закладок торчали разноцветные стикеры — жёлтые, зелёные, розовые. Лариса видела такие у себя в кабинете, на карте профилактических осмотров. Только у Юлии стикеров было больше.
— Денис ключ сегодня заберёт?
— Я отдам, — сказала Лариса. — Сама.
— Спасибо.
Девять лет прошло с того дня в июне две тысячи шестнадцатого. Лариса и Денис сидели в кабинете нотариуса Рашида Ильдаровича Сафина на Баумана. Денису было двадцать четыре. У него в кармане лежал договор долевого участия на двушку в Ново-Савиновском, и он торопился.
Рашид Ильдарович положил перед Ларисой два бланка.
— Лариса Михайловна, можно оформить как заём. С возвратом по требованию. Это не помешает Денису взять ипотеку. Но у вас останется бумага.
Денис смотрел в окно.
— Рашид Ильдарович, — Лариса засмеялась и махнула рукой, — ну что мы как чужие. Сын же.
— Подумайте.
— Я подумала.
Он переложил один бланк на край стола. Второй пододвинул ближе. Лариса расписалась дважды — за дарение одного миллиона девятисот тысяч рублей сыну, Грачёву Денису Сергеевичу, и за то, что разъяснения нотариуса ей понятны. Денис расписался один раз. Поставили печать.
В лифте Денис сказал:
— Мам, ну спасибо.
— Ну, — ответила Лариса и поправила ему воротник.
Через два дня Лариса встретилась с сыном в «Доброй столовой» напротив поликлиники. Денис пришёл в рубашке, без пиджака. Ложкой мешал борщ. Лариса не сняла халат, только расстегнула.
— Денис. Юля сказала, что в апреле тебе говорила про звонок.
— Говорила.
— Почему ты мне не сказал?
Денис помешал борщ ещё раз.
— Я думал, ты сама поймёшь, мам. Юля с клиентами, я по командировкам. Ну.
— И ты считаешь, что она права?
Он положил ложку.
— Я считаю, что хочу спать дома и знать, что в шесть утра в коридоре стоят мои тапки, а не ещё чьи-то. Это не значит, что ты плохая. Это значит, что я устал.
— Ты устал.
— Мам.
— А ремонт на мои деньги делать не устал.
Сказала и пожалела. Денис побледнел вокруг рта.
— Я у тебя не просил. Ты сама.
— Знаю.
Они доели молча. На выходе Денис сказал:
— Я не выгоняю тебя, мам. Я прошу звонить. Это не одно и то же. И ключ.
— Денис.
— Ключ, мам. Юля права.
Она кивнула. Дома положила ключ от его квартиры в маленькую жестяную коробку из-под индийского чая, ту, что стояла на полке с девяносто восьмого. Закрыла крышку.
В выходные приехала из Зеленодольска сестра Нина. Лариса резала лук, Нина сидела напротив и перебирала аптечку — у Ларисы скапливались упаковки, она раз в полгода всё разбирала.
— Ларис, — сказала Нина, не поднимая глаз от блистеров, — а ты в этом году у себя дома после ночной хоть раз ночевала?
Лариса промолчала. Нож стучал по доске.
— Я не упрекаю. Я спрашиваю.
— Нет. Не ночевала.
— Ну вот.
Нина отложила пустую упаковку.
— Регина Маратовна молодую на вечерний поставила, — сказала Лариса, чтобы перевести.
— Сильно?
— Семь тысяч.
— Переживёшь.
— Переживу.
В конце октября Лариса по графику пошла на патронаж к Шамсие Габдулловне. Шамсия наблюдалась у неё с девятнадцатого — гипертония, диабет второго типа на диете, всё ровно. Жила Шамсия в том самом доме, в подъезде сына, этажом ниже.
Лариса позвонила. Открыла Альбина — в халате, с полотенцем на голове.
— Лариса Михайловна, проходите. Мама с утра вас ждёт.
Шамсия Габдулловна сидела в кресле у окна, в платке. Лариса измерила давление — сто тридцать восемь на восемьдесят два, хорошо. Послушала. Записала в листок. Поговорили про соль.
— А вы знаете, — сказала Шамсия, складывая руки на коленях, — у нас в подъезде девушка чужие квартиры показывает. Молодая, не из наших. Фотографирует кухню, потом приводит людей. Я в окно видела, как заходят. Это так теперь нужно?
— У каждого своя работа, — сказала Лариса.
— У моих внуков по-другому.
— У ваших по-другому, у других так.
Альбина опустила глаза, поправила полотенце на голове и вышла поставить чайник, хотя никто не просил.
Лариса дописала в листок «АД 138/82, жалоб нет», поставила число. Шамсия посмотрела на неё внимательно, как смотрят пожилые пациенты — спокойно, без жалости.
— А вы, Лариса Михайловна, у сына часто бываете?
— Захожу.
— Сын — это сын.
— Сын — это сын.
Альбина принесла чай, Лариса отказалась — впереди ещё два адреса. В коридоре, надевая пальто, увидела на полочке открытку с мечетью Кул-Шариф. Альбина проводила её до подъезда.
На лестничной площадке, между этажами, Альбина остановилась.
— Лариса Михайловна. А вы Денисову квартиру не продаёте?
— Что?
— Я весной Гузель квартиру искала. У Юлии Анатольевны как раз в подборке была. Я ещё подумала — плитка знакомая. Та самая, что я по вашему совету в позапрошлом году брала, помните, у меня дочка переехала.
— Альбина Рустамовна. Покажите.
Альбина достала телефон. На экране — объявление: «Двушка после ремонта в Ново-Савиновском, образцовая, для просмотра». Четыре фотографии. Кухня, плитка «Каса», люстра, подоконник с керамическим горшком, который Лариса сама подарила Юлии в позапрошлый Новый год. Внизу мелко: «Агентство „Дом КЗН“. Юлия Грачёва».
— Я думала, вы знаете, — тихо сказала Альбина. — Простите, если что.
— Спасибо. Перешлите, пожалуйста.
— Сейчас.
Через минуту в телефоне Ларисы пиликнуло. Она вышла на улицу, дошла до своей старой «Калины» — на ней она ездила только по дальним вызовам — села за руль, не завела. Открыла ссылку. Пролистала. Закрыла. Открыла снова.
Тем же вечером Лариса поехала к сыну. Юлии не было — пятница, показ в Азино.
Денис открыл, увидел мать без звонка, сделал паузу.
— Я по делу.
В кухне она положила на стол распечатанный листок — заехала по дороге в круглосуточную точку. Денис взял лист. Прочитал. Посмотрел на мать.
— Мам.
— Это наша квартира, Денис?
— Это её работа.
— Я не спросила, чья работа. Я спросила, наша ли это квартира.
Денис сел напротив. Сложил листок вчетверо. Положил в карман рубашки.
— Юля её не продаёт, мам. Она показывает её другим людям как пример. У них так делают. «Образец после ремонта». Она риелтор.
— Она показывает чужим людям, где я сплю.
— Ты у нас больше не спишь.
Лариса молчала.
— Мам. Я знал про объявление. Юля мне говорила. Я не возражал.
— Понятно.
— Это не предательство. Это её специальность.
— Денис.
— Мам, я тебя люблю. И я не виноват, что ты вложила. Ты сама.
— Я знаю, что сама. Я тебе этим никогда не тыкала.
— Сегодня тыкаешь.
Она встала, надела пальто. У двери на стуле стоял всё тот же пакет «Бахетле». Никуда не делся. Чистый, перетянутый ручками.
— Передай Юле, что у нас был разговор.
— Передам.
В ноябре Лариса записалась к Рашиду Ильдаровичу. Контора та же, на Баумана. Только табличку обновили.
Рашид Ильдарович вышел сам, увидел её, узнал не сразу, потом узнал.
— Лариса Михайловна. Грачёва.
— Здравствуйте.
— Сын ваш как? Денис.
— Работает.
— А вы? Я слышал, у вас в марте на участке тяжело было.
— Тяжело. Половина участка в один месяц.
— И вы?
— И я.
— Вы похудели.
— Не сильно.
Он кивнул, надел очки.
— По какому вопросу?
— Завещание.
В кабинете он поднял её старое дело — у него всё в шкафу, не в архиве.
— На сына?
— Да. Однокомнатная в Дербышках, тридцать два метра. Моя собственность.
— Хорошо.
— И ещё. У меня сестра, Нина Михайловна. В Зеленодольске одна, с коленом. Я хочу, чтобы, если ей понадобится, она могла в этой квартире жить, пока жива. Сын пусть будет собственник. А она — жить.
Рашид Ильдарович поднял голову.
— Завещательный отказ. Легат. Возложите на сына обязанность предоставить сестре право пожизненного пользования. Сто тридцать седьмая статья.
— Да.
Он снял очки.
— Лариса Михайловна. Я вас в две тысячи шестнадцатом отговаривал. Помните?
— Помню.
— Тогда вы махнули рукой.
— Сейчас не машу.
— Хорошо.
Он составил текст. Лариса прочитала. Поставила подпись — один раз. Не два.
— Будьте здоровы.
— И вы.
Прошёл год.
Лариса больше не ездила в Ново-Савиновский без вызова. На патронаж к Шамсие Габдулловне ходила исправно — давление у Шамсии держалось. Альбина при встречах больше не заговаривала про объявления.
Денис звонил матери раз в две недели, по воскресеньям. Спрашивал про здоровье. Лариса спрашивала про работу. Юлию они не упоминали.
В сентябре, поздним вечером, у Ларисы в кухне звякнул телефон. Она домывала тарелку. На экране высветилось: «Юля».
— Алло.
— Лариса Михайловна, — голос у Юлии был сиплый. — Можно я попрошу?
— Что случилось?
— Меня кладут. Токсикоз сильный. Шестнадцатая неделя. Денис на ночной, до утра не приедет. Мама из Альметьевска утренним поездом, но она только в семь. А меня сейчас увозят.
— Куда?
— В РКБ. Патология беременности.
— Я приеду.
— Спасибо.
На следующий день, в три, в часы посещений, Лариса вошла в палату. Юлия лежала у окна. На тумбочке стоял стакан с трубочкой, лежала упаковка «Конкора пять» и картонная папка обменной карты. В вену капала магнезия. Соседка по палате спала, отвернувшись к стене.
— Лариса Михайловна.
— Лежи, лежи.
Лариса достала тонометр. Манжета — потёртая, с её инициалами маркером: «Л.М.Г.». Закатала Юле рукав больничного халата, бледно-зелёного. Юля смотрела в потолок.
— Сто сорок пять на девяносто пять, — сказала Лариса тихо. — Сколько утром было?
— Сто пятьдесят.
— На «Конкоре» сколько?
Юля помолчала.
— Полгода.
— Кто назначил?
— Терапевт в нашей поликлинике, в Авиастроительном.
— Кто знает?
— Мама знает.
— Денис?
Юля закрыла глаза.
Лариса переставила подушку повыше, под лопатки, чтобы голова приподнялась. Поправила одеяло. В палату вошла молодая медсестра в маске.
— Капельницу на правую руку перенесите, — сказала Лариса тоном врача. — На левой вена уходит.
— Хорошо.
Медсестра поменяла и вышла.
Лариса взяла обменную карту. Открыла. Перелистнула. На вкладке «Сопутствующие» — подчёркнутая фломастером строка. Дата — март этого года. Цифры — её, медицинские, привычные. Ниже — приписка ручкой, неровно: «риск, наблюдение».
— Юля. Денису сказать надо.
— Не надо.
— Надо.
— Лариса Михайловна.
— Юля. Я не про то, кто прав. Я про то, что он муж. Он должен знать.
Юля заплакала — без звука, только потекло у виска в подушку. Лариса дала ей салфетку из сумки. Постояла. Вышла в коридор.
В коридоре пахло хлоркой и кашей. На стенде у поста висело расписание обходов. Лариса остановилась, прочитала фамилию заведующей отделением, посчитала по дням — обход в четверг. Мимо прошла санитарка, толкая штатив с пустым флаконом. Колёсики стучали по швам линолеума. Только после этого Лариса повернула голову.
У окна стоял Денис. Куртка через руку, лицо серое после смены.
— Мам.
— Денис.
— Как она?
— Сто сорок пять на девяносто пять. С капельницей.
— Это плохо?
— Это не катастрофа. Но это плохо.
Денис кивнул, как кивают, когда не понимают.
— Денис. Она полгода на «Конкоре». От давления. Ты знал?
Денис посмотрел на мать. Помолчал.
— Нет.
— Сходи к ней.
Он пошёл. Лариса осталась у окна. За окном был больничный двор, машина «скорой», берёза.
Утром Юлю выписали под наблюдение по месту жительства. Денис привёз её домой.
Лариса приехала с пакетом — апельсины, минералка без газа, упаковка тестов на белок в моче из ординаторской по списку. Передала в прихожей.
— Юля, давление мерь утром и вечером. Записывай. Если за сто шестьдесят — вызывай скорую сразу, не думай.
— Хорошо.
— Соль убери совсем. Не «поменьше». Совсем.
— Хорошо.
— Денису покажешь записи через неделю.
— Хорошо.
Юлия стояла в своём домашнем халате — сером, длинном, обычном. На стуле у двери стоял пакет «Бахетле». Тот же. За год он не сдвинулся.
— Лариса Михайловна. Я его не выкинула.
— Я вижу.
— Если хотите — заберите. Я в химчистку сдавала, чтобы свежий был.
Лариса посмотрела. На рукаве халата, поверх ромашки, болтался жёлтый бумажный квадратик химчистки. Кто-то — Юля — закрепил его заново, двумя стежками синей нитки. Стежки косые, торопливые.
— Не надо, — сказала Лариса. — Пусть будет у тебя.
— Точно?
— Точно.
Юля поставила пакет на стул. Не сложила обратно в шкаф. Поставила, как ставят сумку, с которой ещё не решили.
Лариса застегнула пальто и проверила в кармане ключи — свои, от Дербышек.
— Звони. Если давление.
— Позвоню.
Она вышла на площадку. Дверь за ней щёлкнула. На лестнице между этажами Лариса переложила сумку с тонометром на другое плечо. Внизу хлопнула чья-то дверь, и пахнуло жареным луком — кто-то готовил обед.
Бирка осталась на халате, на стуле, в пакете «Бахетле». Бумажный квадратик пожелтел за год, край загнулся, и было видно, как старательно его закрепили заново — двумя стежками синей ниткой.
Подписывайтесь, комментируйте 👇, ставьте лайки 👍