В конце августа сорок первого группа окруженцев третий день пробиралась к своим. Днём они лежали в кюветах, вжимаясь в сухую траву, а по дороге в трёх шагах от них грохотали немецкие бронемашины, проносились мотоциклисты и катили велосипедисты.
Вечером, когда движение стихало, бойцы вскакивали и бежали дальше. И вот в один из таких дней, когда они привычно замерли в канаве, по дороге прошла колонна, при виде которой у командира сжало всё внутри.
Даниил Гранин описал эту сцену через много лет в книге «Человек не отсюда», и я, признаться, перечитывал её дважды, потому что с первого раза отказывался верить собственным глазам.
По пыльному шоссе тянулась колонна человек в пятьсот, вели наших, под конвоем. Впереди и позади колонны катили два немца на велосипедах.
Два, читатель, всего два конвоира на полтысячи здоровых мужчин.
Велосипедист в вермахте был фигурой, между прочим, вполне штатной. В разведывательном батальоне каждой пехотной дивизии имелся велосипедный эскадрон с одиннадцатью пулемётами и тремя миномётами на вооружении. Оружие крепилось к раме специальными кронштейнами, шинельная скатка наматывалась на руль, а на багажнике болтался ранец.
Летом сорок первого эти велосипедисты частенько шли на острие немецкого наступления и сталкивались с нашими заслонами не реже, чем мотоциклисты. Но сейчас дело касалось конвоирования, и тут картина получалась совершенно иная.
Руки конвоиров были заняты рулём, автоматы висели за спиной, а чтобы открыть огонь, немцу пришлось бы спешиться, снять оружие и передёрнуть затвор.
На всё это требовалось секунд пять-семь (а против пятисот человек и этого было бы мало).
Гранин вспоминал, что группа лежала с оружием. Командир приподнял голову, оглядел колонну и негромко сказал:
— Снимем охрану.
Кто-то из бойцов, не отрывая щеки от приклада, ответил:
— Думаете, они разбегутся?
Командир замолчал.
Вот и подумайте, читатель, над этим коротким вопросом.
Не «сколько патронов», не «успеем ли уйти», а именно разбегутся ли?
Пятьсот человек шли покорно.
А ведь конвоиры-то были уязвимы. Два солдата, у которых обе руки заняты рулём, а автоматы болтаются за спиной, как школьные ранцы. Одна короткая очередь из кювета решила бы дело за секунду.
Но командир группы команды не подал, он понимал, что если конвоиры упадут, пленные всё равно не побегут, не бросятся подбирать оружие, не кинутся в лес и не присоединятся к окруженцам.
Это, пожалуй, самое жуткое, что было в августе сорок первого. Немцы гнали огромные колонны минимальными силами, и колонны шли. Распоряжение германского командования от восьмого сентября приказывало конвоирам не церемониться с теми, кто попытается бежать, но в том-то и дело, что бежать почти никто не пытался. Три с лишним миллиона красноармейцев попали в плен за первые месяцы войны, и из этих миллионов до весны сорок второго добралась едва ли треть.
Но у Гранина, при всём уважении к его окопной правде, получилась картина неполная. Были и другие лица в тех колоннах. Поэт-фронтовик Юрий Белаш, прошедший пехотинцем от Москвы до Берлина, в «Окопных стихах» оставил короткую, в четыре строки, балладу о пленном, который выбрал не плен, а смерть:
«Стоял, ссутулившись горбато. Молчал, к груди прижав гранату… И навсегда избавился от плена: исчез в дыму по самые колена».
Тут уж ни о какой покорности речи не было. Писатель Константин Воробьёв, взятый в плен ещё в сорок первом, бежал в сорок третьем и создал партизанскую группу, влившуюся в литовский отряд.
Генерал Лукин, раненный и пленённый под Вязьмой, отверг все немецкие посулы, а в январе сорок третьего, когда Власов лично приехал в лагерь уговаривать его возглавить РОА, ответил так нарочито громко, чтобы услышали в соседней комнате другие пленные генералы и офицеры:
— В моих глазах ты просто изменник и предатель, и та шайка отщепенцев, которую ты наберёшь под своё бесславное знамя, тоже будет не армией, а сборищем предателей.
Так что «поражение» читалось далеко не во всех лицах. Но в тех пятистах, которых описал Гранин, оно читалось, и спорить с очевидцем тех лет я не стану.
Группа окруженцев промолчала, колонна прошла мимо, и через минуту на дороге остались только следы на пыли да два велосипедных следа по обочинам.
Командир поднял руку, бойцы вскочили и побежали дальше, к своим. А пятьсот человек ушли по дороге дальше, и колонна растворилась в августовской пыли, как растворялись тогда сотни таких колонн.
Вот и выходит, что не конвоиры держали ту колонну. Два немца на велосипедах были лишь декорацией, театральным реквизитом при пятистах покорных статистах. Настоящий конвой сидел внутри, в головах, и весил он побольше любого автомата. Как говаривали на фронте: пуля дура, а страх и подавно.