— Мам, а папа сегодня придёт?
Миша шёл рядом, держался за её руку и смотрел вверх — щурился от солнца, ждал ответа. Анна сжала его ладошку чуть крепче.
— Посмотрим, сынок. У него объект.
— Опять объект?
— Опять.
— А он обещал меня на рыбалку взять. Помнишь? Он сказал — в субботу точно поедем. А потом ещё раз сказал. А потом забрал удочки.
Анна промолчала. Удочки Илья действительно забрал — вместе с ботинками, курткой и инструментами. Только забрал их не на рыбалку.
— Может, он на рыбалке и есть? — Миша задрал голову. — Может, он там рыбу ловит, а потом привезёт?
— Может, сынок.
У ворот садика Миша отпустил её руку, побежал к мальчишкам, обернулся на бегу:
— Мам, скажи папе, пусть большую поймает! Вот такую!
Развёл руки. Анна помахала, улыбнулась. Подождала, пока он скроется за дверью, и улыбка сползла сама.
Три недели. Три недели она отвечает «на объекте», «посмотрим», «у папы работа». Три недели врёт пятилетнему ребёнку и сама слышит, как фальшиво это звучит. А правды у неё нет — только пустое место в прихожей и одно сообщение: «Ты сама меня довела. Поживу отдельно. Родителям объясню сам».
Не объяснил. За три недели — ни одного звонка родителям, ни одного разговора с ней. Только тишина.
Анна шла обратно через двор и думала, что сегодня выходной, можно прибраться, постирать, протереть пыль, разложить Мишины вещи — обычные дела, которые последние три недели копились, потому что сил хватало только на работу и ребёнка.
Последние месяцы Илья делал ремонт в частном доме в Сочи — сам, с двумя помощниками. Объект нормальный, заказчик платил хорошо, но дом был далеко, и Илья всё чаще оставался там ночевать. Сначала раз в неделю, потом два, потом через день. Говорил одно и то же: дом пустой, хозяева уехали, материалы дорогие, ехать ночью в Адлер бессмысленно, утром всё равно обратно.
Анна терпела. Потом начала замечать. Телефон экраном вниз. Короткие ответы на простые вопросы. Раздражение, если спросить лишнее. «Я работаю, а ты меня допрашиваешь» — он повторял это так часто, что Анна перестала спрашивать. Но перестать замечать не получалось.
Три недели назад всё кончилось. Илья пришёл поздно, чистый, с чужим запахом кондиционера на футболке. Анна спросила, где он был. Он взорвался, обвинил её в давлении, сказал, что ему надоело возвращаться в дом, где его встречают подозрениями. Она ответила, что надоело ей тоже. Он молча взял куртку, ключи, телефон — и ушёл. Не хлопнул дверью, не обернулся. Будто давно решил и только ждал повода.
На следующий день прислал двух помощников из бригады — забрать инструменты, рабочие вещи, удочки с балкона. Потом написал одно сообщение: «Ты сама меня довела. Поживу отдельно. Родителям объясню сам». Не объяснил. За три недели — ни звонка, ни разговора. Только пустое место в прихожей и сын, который каждое утро спрашивал, когда папа вернётся с рыбалки.
Телефон зазвонил, когда она уже поднималась по лестнице к квартире. На экране — «Мария Степановна». Мать Ильи.
— Анечка, доброе утро, — голос свекрови звучал мягко, но с той натянутостью, которую Анна научилась распознавать за семь лет. Мы тут с Николаем Егоровичем в вашу сторону выбрались, к знакомому его заедем. Хотели к вам заглянуть на пару часов, Мишеньку повидать. Илье звонили, он трубку не берёт. Ты дома?
Анна остановилась на площадке. Ключ в руке, дверь перед носом, а внутри всё сжалось.
— Здравствуйте, Мария Степановна. Да, дома, выходной сегодня. Мишу в садик отвела, но к обеду заберу.
— Вот и чудесно. Мы через час будем. Я пирожков привезла, Мишенька любит с картошкой.
Свёкры жили в станице под Краснодаром — триста пятьдесят километров, не ближний свет. Просто так они не приезжали. Последний раз были на Новый год, и то на один день.
Анна открыла дверь, вошла в квартиру. Свёкры не знали, что Илья ушёл. Он обещал сам поговорить с ними — и не поговорил. А Анна не стала звонить: не хотела жаловаться и не хотела делать за него грязную работу.
Она поставила чайник и начала убирать.
Протёрла пол, убрала Мишины машинки, перемыла посуду. Не успела закончить — звонок в дверь. Анна вытерла руки, глянула в зеркало в прихожей, одёрнула футболку и открыла.
Мария Степановна стояла на пороге с пакетами, в облаке своих фирменных духов. Обняла Анну, отстранилась, оглядела.
— Анечка, ты чего такая худая? Не ешь совсем?
— Ем, Мария Степановна. Просто на работе бегом всё, некогда.
— Вот я и привезла. Пирожки с картошкой, яйца домашние, лечо закатала в сентябре — до сих пор стоит. И колбаска копчёная, Николай сам делал.
Николай Егорович занёс сумки, поставил у порога, кивнул:
— Здравствуй, Аня.
Невысокий, жилистый, с тяжёлыми руками и привычкой осматривать любое помещение, будто прикидывает, что тут починить. Взгляд прошёлся по прихожей, задержался на пустой вешалке.
— Илья где?
— На объекте, — Анна ответила ровно, привычно. — Дом частный в Сочи, большой ремонт.
— Мы ему с утра звоним, не берёт, — Николай Егорович хмыкнул. Прошёл на кухню, сел у окна. Мария Степановна уже раскладывала гостинцы, охала, что холодильник полупустой, пыталась запихнуть банку лечо на верхнюю полку.
Сели за чай. Анна порезала пирог, достала варенье. Разговор шёл о привычном: дорога, цены на бензин, Мишин садик, как Анна справляется на работе.
— В лаборатории всё нормально?
— Нормально. Смены, очереди, звонки. Как обычно.
— Тяжело тебе, Анечка. И дома одна крутишься.
Анна чуть не поправила — не одна, с Мишей. Но промолчала.
Николай Егорович достал телефон, набрал Илью. Гудки на громкой связи — длинные, равнодушные. Никто не взял. Через минуту Марии Степановне пришло сообщение. Она посмотрела на экран, показала мужу.
— «На работе. Потом», — прочитал Николай Егорович. — Ну, хоть живой.
Мария Степановна встала за добавкой чая, заглянула в ванную по дороге. Вернулась молча, но Анна заметила, как изменилось её лицо. На полке в ванной стояли только Аннины вещи и детский шампунь.
Николай Егорович вышел на балкон — подышать, как сказал. Вернулся через минуту, сел обратно. Молчал, но смотрел уже иначе — не на Анну, а сквозь неё, будто пересчитывал в голове всё, что увидел и не увидел.
Анна подливала чай и старалась держать лицо. Три недели без мужа, а его родители сидят за её столом, и она врёт им в глаза. Илья не просто ушёл — он поставил её в положение, где она должна прикрывать человека, который её бросил. И по лицам свёкров было видно: они уже догадываются, просто не знают, как начать этот разговор.
Началось с улыбки.
— Анечка, а мы же чего приехали-то, — Мария Степановна заговорила легко, почти весело. — Нам Зинаида Фёдоровна, соседка наша по станице, рассказала интересное. У неё дочка в Сочи живёт, Илью с детства знает. Так вот, дочка ей звонит и говорит: видела Илью возле поликлиники с женщиной. А женщина вроде в положении — живот видно, хоть и небольшой.
Мария Степановна рассмеялась, посмотрела на Анну с хитрым прищуром.
— Мы с отцом и подумали — может, вы нам сюрприз готовите? Может, внука скрываете, а потом — та-дам! — Она развела руками. — Ну скажи, Анечка. Мы же свои, чего таить?
Анна сидела неподвижно. Чашка в руке слегка затряслась. Она не улыбнулась.
Улыбка Марии Степановны погасла медленно, как свет в коридоре, когда выкручивают лампочку.
— Анечка?
— Это не я, — тихо сказала Анна.
И от собственной фразы Анне стало ещё холоднее: если живот уже заметили посторонние, значит, история началась не вчера и не три недели назад.
Тишина. Николай Егорович перестал мешать сахар. Мария Степановна моргнула, будто не поняла.
— Как — не ты?
— Я не беременна, Мария Степановна. И женщину эту не знаю.
Чайная ложка звякнула о блюдце. Мария Степановна посмотрела на мужа. Тот сидел неподвижно, только желваки ходили под кожей.
— Мы Илье звонили тогда, — Мария Степановна заговорила уже другим голосом, без смеха, без шутки. — Он сказал, что это хозяйка дома, где он ремонт делает. Что ей стало плохо, он подвёз до консультации. Мы поверили. А потом он перестал нормально отвечать на звонки. Коротко, зло, будто мы его допрашиваем. Вот и решили приехать. К Петру Ивановичу заедем, да. Но главное — сюда. Посмотреть, что тут происходит.
Николай Егорович отодвинул чашку.
— Вещей его нет. Ни в ванной, ни на балконе. Инструментов нет, удочек нет. — Он посмотрел на Анну. — Он здесь вообще живёт?
Анна молчала.
— Аня, — Николай Егорович подался вперёд. — Он здесь вообще живёт?
Анна опустила глаза.
— Нет. Три недели уже.
— Три недели? — Мария Степановна прижала ладонь к груди. — И ты молчала?
— Он сказал, что сам вам объяснит.
— Ну и где объяснения? — Мария Степановна смотрела в упор.
— Нет их, Мария Степановна. Ни мне, ни вам.
— Может, ты его и выгнала? — Николай Егорович стукнул ладонью по столу. — Пилила, ревновала, скандалила — а он психанул и ушёл? Так обычно и бывает.
— Коля, подожди, — Мария Степановна тронула его за руку.
— А чего ждать? Сын трубку не берёт, дома его нет, жена молчит три недели — а мы сидим пирожки едим?
Мария Степановна повернулась к Анне. Мягко, с той осторожностью, которая бьёт больнее крика.
— Анечка, может, ты его совсем зажала? — Мария Степановна заговорила мягко, но от этой мягкости стало только хуже. — У вас же всё хорошо вроде было. Но я знаю — ты с характером, да и он за словом в карман не полезет. Что у вас стряслось? Расскажи, мы же переживаем.
Анна медленно поставила чашку на стол.
— Хотите правду — расскажу. Всё, как было. Но без крика.
Анна рассказала всё. Спокойно, без слёз, без надрыва. Как он всё чаще оставался в Сочи. Как начал огрызаться на вопросы, прятать телефон. Как пришёл в чистой футболке с чужим запахом и обвинил её в давлении. Как ушёл молча, забрав куртку и ключи. Как на следующий день прислал двух помощников из бригады — забрать инструменты, вещи, удочки. И как потом написал одно сообщение: «Ты сама меня довела».
— Про эту женщину я слышу впервые, — закончила Анна. — Подозревала, что кто-то есть. Но не знала.
Николай Егорович слушал, скрестив руки на груди. Потом покачал головой.
— Не верю. Илья не такой. Мы его растили, воспитывали, он знает, что такое семья. Ты, может, сама чего-то не договариваешь?
— Я всё рассказала.
— Всё? А может, ты ему дома такое устраивала, что мужик просто не выдержал? Знаешь, бывает — жена пилит, пилит, а потом удивляется, что муж за порог вышел.
Анна сжала руки на коленях.
— Николай Егорович, я его не выгоняла. Он сам ушёл. И сам прислал людей за вещами, чтобы мне даже в глаза не смотреть.
— Ну мало ли, погорячился. Мужик поостынет, вернётся...
Мария Степановна тронула Анну за руку, но уже не так уверенно, как раньше.
— Господи... Аня, почему же он нам ничего не сказал?
— Мария Степановна, — Анна посмотрела ей в глаза. — Я-то здесь причём? Это ваш сын сделал. Не я.
Свекровь отвела взгляд. Николай Егорович хлопнул ладонью по столу.
— Ну-ка, я сейчас ещё раз наберу. Пусть сам скажет, что к чему.
Достал телефон, включил громкую связь, положил на стол. Гудки заполнили кухню. Один, второй, третий. На пятом — щелчок.
— Пап, я на работе, — голос Ильи, раздражённый, торопливый.
— На какой работе, Илья? — Николай Егорович говорил медленно, тяжело. — Мы у Ани сидим. Тебя тут нет три недели. Вещей нет. Удочек нет. Где ты?
— Я же говорил — на объекте. Что вы все...
— Какой объект? Ты мне месяц назад сам сказал, что дом почти сдан. А теперь три недели дома не живёшь?
— Пап, не начинай. Ты не знаешь всей ситуации.
— Так расскажи.
— Мы с Аней не сошлись характерами. Она сама виновата. Я поживу отдельно, разберусь.
— С кем разберёшься? — Николай Егорович подался вперёд. — Нам Зинаиды Фёдоровны дочка рассказала, что видела тебя с женщиной. В положении. Это кто?
Тишина. Потом на том конце — шорох, и женский голос на заднем фоне, приглушённый, будто из другой комнаты: «Илья, ты там долго?»
Николай Егорович посмотрел на телефон. Потом на Анну. Потом на жену.
— Это кто, Илья?
— Пап, это не то, что вы думаете...
— Я тебя спрашиваю — кто это?
— Слушайте, не лезьте! — Илья сорвался. — Я сам разберусь, не маленький!
В кухне стало тихо. Мария Степановна закрыла рот ладонью. Анна сидела неподвижно, смотрела на телефон на столе, и всё, что она подозревала, боялась, гнала от себя — стало правдой в одну секунду.
Николай Егорович заговорил. Не закричал — заговорил, и от этого стало только страшнее.
— Значит так, сынок. Я тебя не так воспитывал. Не для того мы с матерью всю жизнь тянули, чтобы ты жену с ребёнком бросил и прятался по чужим квартирам. Ты от сына своего бегаешь. Мише пять лет, он каждый день спрашивает, когда папа вернётся. А папа — у другой бабы сидит и трубку не берёт.
— Пап, ты не понимаешь...
— Я всё понимаю. Никто тебя никуда не гнал. Сам ушёл — сам и расхлёбывай. Мы с матерью хотели вам с квартирой помочь, два миллиона отложили. Но ты поступил как негодяй. У нас так в семье не принято, и ты это знаешь. Живи теперь своей жизнью. А деньги эти пойдут на Мишу. На внука. А тебе — ни копейки.
— Пап...
— Всё, Илья. Разговор окончен, — последнее слово прозвучало как удар молотка по гвоздю.
Николай Егорович нажал отбой. Положил телефон на стол экраном вниз. Мария Степановна плакала, тихо, закрыв лицо руками.
— Анечка, прости нас, — она подняла мокрые глаза. — Мы на тебя напали, мы же... Я даже представить не могла, что мой сын может так подло поступить.
— Ничего, Мария Степановна, — Анна говорила ровно, хотя внутри всё горело. — Вы не знали. Я и сама не знала всех подробностей.
Николай Егорович встал, подошёл к окну, постоял спиной к ним.
— Мы в ваш развод лезть не будем, — сказал он не оборачиваясь. — Это ваше дело. Но Мишу мы не бросим. И через ребёнка оправдывать Илью не станем. Что натворил — пусть сам отвечает.
Мария Степановна вытерла глаза, взяла Анну за руку.
— Анечка, если что — ты звони. В любое время. Мы поможем, чем сможем. Ты теперь не одна, слышишь?
Анна кивнула. Говорить не могла — горло перехватило. Посидели ещё немного, допили остывший чай. Мария Степановна собрала со стола, вымыла чашки. Потом засобирались.
В дверях Мария Степановна обняла её молча. Николай Егорович кивнул: «Держись, Аня».
Анна закрыла дверь. Постояла в тишине, потом посмотрела на часы — пора забирать Мишу.
По дороге в садик она шла и думала, что скажет сыну. Не сегодня — сегодня она скажет, что бабушка с дедушкой приезжали, привезли пирожки и обещали приехать снова. А про удочки, про папу, про правду — потом. Когда найдёт слова. Если найдёт.
У ворот садика Миша выбежал к ней, схватил за руку.
— Мам! А бабушка приезжала? А пирожки привезла?
— Привезла, сынок. С картошкой, как ты любишь.
— А дедушка мою машинку починил?
— Не успел. В следующий раз починит.
Миша кивнул, побежал вперёд, обернулся:
— Мам, а папа сегодня придёт?
Анна присела, поправила ему воротник.
— Пока нет, сынок. Но пирожки с картошкой дома ждут.
Миша кивнул, взял её за руку, и они пошли домой.
По дороге она думала, что самое тяжёлое — не то, что он ушёл. А то, что врал. Ей, родителям, себе. И что однажды придётся объяснить это Мише. Но не сегодня. Сегодня просто домой.