Телефон коротко вибрировал на столе. Я посмотрела на экран. Зеленый значок Сбербанка. Зачисление: двадцать одна тысяча четыреста рублей. Моя первая выплата.
Я не стала блокировать экран.
Марья Власьевна сидела напротив. Она пила мой чай и смотрела на мой телефон.
— Пришла? — спросила она. Громко. Она всегда говорила так, будто стояла на трибуне перед залом.
— Пришла.
— Ну и славно. — Она поставила кружку на стол. Резко, со стуком. — Сколько там сейчас библиотекарям кидают? Двадцать?
— Двадцать одна четыреста.
— Смех, а не деньги. — Марья Власьевна смахнула невидимую крошку с клеенки. — Но в общую кассу сгодится. У нас квитанции из управляйки лежат, за отопление насчитали дико.
Олег сидел у окна. Смотрел на парковку. Он всегда смотрел на парковку, когда его мать приходила планировать наши расходы.
Я подвинула к себе бордовый кожаный чехол. Купила его вчера в ларьке за двести рублей. Вложила в него серо-розовую картонку удостоверения.
Свекровь заметила движение. Прищурилась.
— Это что ещё? На копейки свои роскошь скупаешь? Кожаный, поди?
— Чехол, — ответила я. Ровно.
— Чехол, — хмыкнула она. — Лучше бы мяса на рынке нормального взяла. А то всё куриные бедра по двести восемьдесят рублей покупаем, экономим. Зато с чехлами.
Она потянулась через стол. Взяла мой чехол. Повертела в коротких пальцах, рассматривая строчку.
— Ладно. Карту потом Олегу отдашь. «Мир» же у тебя теперь?
— «Мир».
— Вот и отдашь. У него копилка в приложении настроена. Мы с ним решили туда всё скидывать. Твоя пенсия теперь общая. Нам ремонт на даче делать надо. Забор менять.
Я забрала чехол из её рук. Медленно. Положила ровно перед собой на стол.
— Я сама распределю.
Марья Власьевна замерла.
— Что значит — сама? — Голос стал ниже. Это был плохой знак. — У нас семья. У нас всё общее. Ты теперь дома сидишь, на шее у сына моего. Так что давай без этих твоих библиотечных закидонов.
Олег кашлянул у окна.
— Мам, ну пусть...
— Помолчи, Олег. — Она даже не повернула к нему голову. Смотрела только на меня, не мигая. — Семья значит семья.
Я ничего не ответила. Смотрела на пустую кружку свекрови.
В среду мы поехали в «Ленту».
Марья Власьевна шла впереди с огромной тележкой. Я складывала продукты по списку.
— Сыр убирай, — сказала она, не оборачиваясь.
— Это «Российский». По акции. Шестьсот рублей за килограмм.
— Света, ну что ты как маленькая. У нас теперь каждая копейка на счету.
— Я хочу этот сыр.
— Возьми плавленый, в ванночке. На бутерброды сойдет. И макароны эти тоже выкладывай. Красная цена им полтинник, а ты за сто тридцать берешь. Нам еще взносы в СНТ платить за этот год. Восемь тысяч.
Я положила кусок сыра обратно в холодильник. Взяла пачку дешевых рожков. Бросила в тележку.
— Вот и молодец, — удовлетворенно кивнула свекровь. — Надо рационально бюджет вести. Расслабься, сыр на праздник купим. Мы же одна семья, все в общий котел.
Олег катил вторую тележку. В ней лежали три полуторалитровых бутылки пива и копченая грудинка. Свекровь их не комментировала.
Я ничего не сказала. Поправила пачку рожков, чтобы она лежала ровно.
В пятницу я вернулась из МФЦ раньше.
Ходила оформлять льготный проезд. В прихожей было тихо. Из кухни доносился голос Марьи Власьевны. Она говорила по телефону. Громко, на громкой связи.
— …да не переживай ты, Людочка. Никаких кредитов на ремонт брать не будем.
Людочка — это дочь Марьи Власьевны. Золовка. Голос из динамика трещал:
— Мам, ну забор из профнастила дорогой сейчас. Материалы взлетели. Вы с Олегом не потянете.
— У Светки теперь пенсия, двадцать с лишним. Считай, стабильный доход. За лето забор поставим, как ты хотела.
— А она не возмутится? Всё-таки её деньги.
— Да расслабься. — Свекровь коротко засмеялась. — Она же у нас тихая, библиотечная. Дома сидит, ест с нашего стола. Сказала ей — в общую кассу, значит, в общую. Куда она денется в свои пятьдесят восемь?
Я стояла в коридоре. Смотрела на свои демисезонные ботинки. Левый стоял чуть криво. Поправила его носком.
Сняла куртку. Повесила на крючок. Прошла на кухню.
Марья Власьевна тут же нажала кнопку на экране телефона. Экран погас.
— О, явилась. Оформила проездной?
— Оформила.
— Отлично. Хоть какая-то польза. Будешь теперь на автобусе до дачи бесплатно ездить.
В воскресенье утром мы завтракали.
Я налила чай. Поставила чашку перед Олегом.
Марья Власьевна положила на клеенку блокнот. Развернула его ко мне.
— Так. Майские на носу. Картошку будем сажать шестого числа. И теплицу из поликарбоната надо отмыть.
— Я не поеду шестого, — ровно ответила я.
— То есть как? — Она отложила ручку. Посмотрела на меня с легкой, покровительственной улыбкой. — Света, ну не начинай. Нормально же всё обсудили.
— Я записана к терапевту.
— Перезапишешься.
— Талончик ждала три недели. Мне нужно выписать таблетки от давления.
— Да у кого его сейчас нет? — Марья Власьевна махнула рукой. — У нас сезон горит. Кто будет в земле ковыряться? Олег на работе, Людочка с детьми. У тебя теперь времени вагон. Отдыхаешь на пенсии.
Я смотрела на её руки. На блокнот с ровными столбиками цифр.
— Терапевта я отменять не буду.
— Значит, поедешь вечером, после врача, — отрезала она. Улыбка исчезла. — У нас план. Дача кормит. Ты же понимаешь, на одну зарплату Олега и твои копейки мы ремонт не вытянем. Надо вкладываться трудом. Мы же для вас с Олегом стараемся. Дачу-то вам оставим в итоге.
Она всегда так говорила. Дача была оформлена на нее. А завещание у нотариуса она давно переписала на Людочку. Олег знал. Я знала.
Олег ел глазунью. Вилка скрипела по тарелке.
— Мам, ну пусть в город сходит, потом приедет на электричке.
— Олег, не лезь. Мы с женой твоей сами разберемся. — Свекровь придвинула блокнот ко мне. Постучала по нему ногтем. — Всё, вопрос закрыт. Шестого жду на участке. С рассадой.
Я взяла свою чашку. Сделала небольшой глоток. Чай был слишком горячий. Поставила чашку обратно на блюдце. Идеально по центру.
Смета лежала на подоконнике веранды. Обычный лист из тетради в клеточку, придавленный граненой стопкой.
Верхняя строчка была выведена размашисто: «Забор для Люды».
Ниже шли колонки. Профнастил — сорок пять тысяч. Столбы — двенадцать. Работа — еще двадцать.
В самом низу — аккуратный кружок. Приписка была сделана красной ручкой: «Пенсия Светы — 4 месяца. Олег — остальное».
Мое имя стояло рядом с цифрами. Без фамилии. Просто графа доходов.
Марья Власьевна зашла на веранду, тяжело отдуваясь. В руках она несла ведро с сорняками.
— Всё сидишь, Света? — Она грохнула ведро об пол. — Я же просила, дальние грядки сегодня дочистить. Время — шестой час.
Я не смотрела на ведро. Я смотрела на красные чернила на листе.
— У меня давление поднялось, — сказала я. Голос звучит плоско. — Голова кружится.
— Ой, ну началось, — свекровь вытерла руки о грязный фартук. — У всех оно, давление. Хватит придумывать. Иди работай. Нам завтра материалы оплачивать, я уже мастеру аванс пообещала. Сама видишь — всё расписано.
Я медленно поднялась.
Я не стала спорить. Не стала объяснять, что голова пульсирует в такт её словам.
Взяла со стола свой телефон. Кожаный чехол был прохладным.
Я прошла мимо неё в дом, глядя прямо перед собой.
— Света! Ты куда? — крикнула она вслед.
Я не ответила. Просто зашла в свою комнату и повернула задвижку. Тихий щелчок отрезал веранду.
Я села на кровать и открыла СберБанк Онлайн. Экран светился холодным синим светом
Я вышла на кухню через десять минут.
Марья Власьевна уже убрала тетрадь. Она сидела прямо, сложив руки на животе, и вид у неё был торжественный, как у мирового судьи. Перед ней на клеенке лежала пустая тарелка Олега.
— Ну что, остыла? — Свекровь кивнула на стул напротив. — Садись. Мы тут с сыном обсудили. На дачу поедешь завтра с утра, первым рейсом. Олег тебя забросит на остановку, у него как раз смена.
Олег не поднимал глаз. Он вертел в руках зажигалку — щелк, щелк.
Я не села. Подошла к плите, выключила чайник.
— Я никуда не поеду, — сказала я. Голос был сухим, как старая бумага.
Марья Власьевна замерла. Её брови поползли вверх, в глазах мелькнула снисходительность.
— Света, ну не начинай опять. Тебе же русским языком сказано — всё расписано. Мы уже договорились с рабочими по поводу забора для Люды. Там аванс нужен. Давай карту сюда.
— Нет.
— Что — нет? — Она подалась вперед. Самоуверенность сходила с неё, как старая штукатурка. — Ты что, не слышишь? Двадцать одна тысяча четыреста рублей — это как раз на материалы. Олег свои добавит.
Я положила телефон на стол. Экран был еще теплым.
— Моя пенсия — это мои деньги.
Марья Власьевна резко встала. Стул скрежетнул по линолеуму. Она больше не улыбалась.
— Твоя пенсия теперь общая, отдавай карту, нищебродка! — рявкнула она, и её лицо стало багровым. — Ты в этом доме никто, на всём готовом сидишь!
Олег дернулся, но промолчал.
Я посмотрела ей в глаза. Спокойно. Без ненависти. Просто как на незнакомого человека в очереди.
— Я всё заблокировала, — ответила я. — В «СберБанк Онлайн». Счёт, карту, переводы. Денег не будет.
В кухне стало очень тихо. Было слышно, как гудит холодильник и тикают часы над дверью.
— Что ты сделала? — прошептала свекровь. В её глазах растерянность сменилась чистой, незамутненной злобой. — Ты… ты хоть понимаешь, что ты натворила? Люда ждет! Рабочие приедут!
— Это не мои проблемы.
— Ах, не твои? — Она закричала так, что на шее вздулись вены. — Да я тебя из этой квартиры в два счета выставлю! Ты тут никто! Олег, скажи ей!
Олег наконец поднял голову. Он смотрел на мать с каким-то странным испугом.
— Мам, ну подожди…
— Я собственник этой квартиры, Марья Власьевна, — перебила я её. Ровным, холодным тоном. — Вы, кажется, забыли. Олег здесь только прописан. А прописка не дает права собственности, вы же сами мне это говорили, когда я просила Люду не регистрировать.
Свекровь открыла рот, но не издала ни звука. Шок был таким сильным, что она физически осела обратно на стул. Она смотрела на меня, и в этом взгляде больше не было власти. Только пустота.
Я медленно взяла со стола свой бордовый кожаный чехол. Тот самый, над которым она смеялась в первый день моей пенсии. Достала из кармана карту «Мир». Она была уже бесполезна, просто кусок пластика.
Я аккуратно вложила карту в чехол. Защелкнула кнопку. Звук был очень четким, окончательным.
— Света, ты чего… — Олег попытался коснуться моей руки.
Я отстранилась.
— Ужин в холодильнике. Рожки из «Ленты». Как вы и хотели — экономно.
Я развернулась и вышла из кухни.
Марья Власьевна так и осталась сидеть за столом. Она молчала. Впервые за тридцать лет в этом доме наступила настоящая тишина.
