— Вы кто такая? — спросил молодой мужчина, не открывая дверь до конца. Он придерживал её плечом, словно за ним был не просто коридор, а что-то, что следовало защищать.
Нина Павловна Востокова стояла на пороге собственной квартиры и смотрела на незнакомое лицо. В руке она держала ключ, который только что не вошёл в замок. Тот же этаж, та же площадка, та же облупившаяся краска на стене справа, та же трещина над дверным косяком в виде молнии, которую она помнила с детства. Но замок был другой. Блестящий, новый, с незнакомой скважиной.
— Я здесь живу, — сказала она тихо. — Я Нина Павловна Востокова. Это моя квартира.
Мужчина помолчал секунду, потом открыл дверь чуть шире. Ему было лет тридцать с небольшим, светловолосый, в домашней футболке. За его спиной слышались звуки кухни, запах жареного лука, чужого быта.
— Вы ошиблись адресом, наверное, — сказал он без враждебности, но твёрдо. — Мы эту квартиру снимаем.
Нина Павловна не ошиблась адресом. Она знала каждый сантиметр этой площадки. Вот выщербленная плитка у левой стены, которую отец всё собирался заменить и так и не собрался. Вот почтовый ящик с цифрой «7», где буква «семь» была вырезана из жести её собственными руками в четвёртом классе. Она провела здесь всё детство, всю молодость, потом вернулась после развода и прожила ещё тридцать лет. Это была не просто квартира. Это был её позвоночник.
Она прислонилась к стене, чтобы не качнуться. После реабилитационного центра ноги ещё слушались не так послушно, как раньше. Три месяца. Три месяца она лежала, потом сидела, потом заново училась ходить по длинному коридору с поручнями. Инфаркт в шестьдесят восемь лет — это не приговор, говорил ей доктор Семёнов, это предупреждение. Она его услышала. Она очень хотела вернуться домой.
— Позвольте, — сказала она, — мне нужно войти. Хотя бы на минуту.
Мужчина смотрел на неё с явным затруднением. Потом оглянулся и позвал:
— Соня, выйди сюда.
Из глубины квартиры вышла молодая женщина. Тёмные волосы, внимательные серые глаза, в руках полотенце. Она посмотрела на Нину Павловну и что-то в её взгляде дрогнуло.
— Проходите, пожалуйста, — сказала она негромко. — Антон, пропусти.
В прихожей Нина Павловна остановилась. Пальто на вешалке чужое. Мужские ботинки у двери. Детский рюкзачок в виде медведя. Но стены те же. Высокие потолки с лепниной, которую отец называл «барочным излишеством» и которой тем не менее очень гордился. Паркет с характерной горбинкой у правого угла. Запах, который она не ожидала почувствовать, запах старых книг и чего-то похожего на пыль времени, сохранился даже сквозь чужой быт.
— Как вы сюда попали? — спросила она, и голос получился ровнее, чем она ожидала.
— Мы сняли квартиру, — сказал Антон. Он уже не держал дверь плечом, стоял свободнее, но всё равно с осторожностью. — Через агентство. Хозяйка показывала сама, документы все в порядке.
— Какая хозяйка?
— Ирина Геннадьевна. Сказала, что квартира её мужа, но он передал ей право распоряжаться. Доверенность нам показала. Нотариально заверенная.
Нина Павловна медленно прошла в гостиную. Рояль стоял на месте. Старый «Беккер» из красного дерева, который отец купил в шестьдесят третьем году у одного ленинградского профессора музыки. Рояль был накрыт льняной скатертью, сверху стояли чужие вещи: какая-то рамка с фотографией, свечи, небольшой горшок с геранью. Нина Павловна смотрела на рояль и чувствовала, как за грудиной начинается то знакомое жжение, которое доктор Семёнов велел ей воспринимать как сигнал. Остановиться. Сесть. Дышать.
Она села в кресло у окна. Её кресло. Оно никуда не делось.
— Ирина Геннадьевна, — повторила она. — Это жена моего сына.
Антон и Соня переглянулись.
— Она сказала, что свекровь в больнице в очень тяжёлом состоянии, — произнесла Соня осторожно. — Что прогноз неблагоприятный. Что квартира в любом случае перейдёт мужу, а пока пустует. Мы платим за пять лет вперёд. Хорошую сумму. Она сказала, что деньги пойдут на лечение.
Нина Павловна прикрыла глаза. Значит, вот как. Значит, пока она заново училась ходить по коридору с поручнями, Ирина Геннадьевна водила чужих людей по её квартире и рассказывала, что свекровь при смерти. Аккуратно, по-деловому. Доверенность нотариально заверена. Деньги за пять лет вперёд.
Деньги на лечение.
За три месяца реабилитации сын Геннадий позвонил ей четыре раза. Коротко, торопливо. Мама, как ты? Всё нормально? Ну держись. Лечение оплачивал благотворительный фонд «Тёплые руки», куда её направила социальный работник. Ни Геннадий, ни Ирина не предложили ни копейки. Нина Павловна не просила. Она вообще не умела просить.
— Деньги на лечение, — повторила она вслух, и это прозвучало почти как вопрос к самой себе.
— Вы хорошо себя чувствуете? — спросила Соня. Она присела на край дивана напротив, смотрела с настоящим беспокойством. — Может, воды?
— Да, пожалуйста.
Пока Соня ходила на кухню, Антон стоял у дверного проёма и молчал. Потом сказал:
— Простите. Мы не знали. Если бы мы знали...
— Вы ни в чём не виноваты, — сказала Нина Павловна. — Вас обманули точно так же, как обманули меня.
Соня принесла воду в стакане. Нина Павловна достала из сумки таблетку, запила. Это был ритуал, к которому она привыкла за три месяца: утром пять таблеток, в обед одна, вечером три. Тело, которое она раньше почти не замечала, теперь требовало постоянного внимания, как старый механизм, за которым нужно следить.
— Меня зовут Антон Валерьевич Кречетов, — сказал мужчина. Он уже сел. Что-то в его голосе изменилось, стало внимательнее. — Вы преподавали на историческом факультете?
Нина Павловна посмотрела на него.
— Да. Кафедра новейшей истории. Тридцать два года.
— Востокова Нина Павловна, — сказал он медленно, как будто проверял что-то внутри себя. — Курс по истории дипломатии двадцатого века. Второй поток, две тысячи восьмой год.
Она смотрела на него. Светловолосый, немного за тридцать. В две тысячи восьмом ему было бы...
— Антоша? — сказала она негромко. — Кречетов?
Он кивнул. И на лице его появилось что-то такое, что бывает только тогда, когда встречаешь человека, который когда-то сделал для тебя что-то важное.
— Я вас сразу узнал, — сказал он. — Как вы вошли. Вы так же держите голову.
Нина Павловна вспомнила. Антон Кречетов, курс второй, зимняя сессия две тысячи восьмого. Молодой человек с хорошей головой и абсолютным неумением сдавать экзамены. Он путался, молчал, смотрел в стол. Декан уже подписал приказ об отчислении за неуспеваемость. Нина Павловна тогда попросила дать ему ещё один шанс. Она провела с ним три дополнительных занятия в своём кабинете, разбирала материал заново, спокойно, без давления. Он сдал. Потом написал ей письмо с благодарностью. Она не помнила точно, ответила ли.
— Как ты? — спросила она, и «ты» вышло само собой, как тогда, когда он сидел в её кабинете с зачёткой и потными руками.
— Хорошо, Нина Павловна. Я адвокат. Специализация — гражданское право, имущественные споры.
Она посмотрела на него. Потом на рояль под скатертью. Потом опять на него.
— Это промысел, — сказала она тихо, и сама не могла сказать точно, верит ли в это. — Или просто совпадение.
— Расскажите мне всё, — сказал Антон.
Нина Павловна Востокова прожила шестьдесят восемь лет и привыкла справляться сама. После развода с мужем, которого она не осуждала и не вспоминала с обидой, просто двое людей оказались слишком разными. После смерти отца, потом матери. После того, как Геннадий женился на Ирине и переехал в другой район, а звонил всё реже. После выхода на пенсию, когда кафедра осталась без неё, а она осталась без кафедры. Она справлялась. Книги, рояль, несколько подруг, редкие поездки в Петербург. Достаточно.
Инфаркт случился в январе, в самый обычный день. Она сидела за роялем, разбирала сонату Шуберта, и вдруг почувствовала, как что-то сжалось в груди так, словно там поместили горсть мелкого песка и сдавили. Она успела позвонить в скорую сама. Это было главное.
Геннадий приехал в больницу на следующий день. Сидел у кровати, держал её за руку, говорил что-то успокоительное. Ирина не приехала. Сослалась на работу. Потом сослалась на простуду. Потом прошла неделя, другая, и Нина Павловна перестала ждать невестку. Она вообще никогда особенно её не ждала. Ирина Геннадьевна с первых лет замужества смотрела на квартиру свекрови так, как смотрят на предмет, который пока на витрине, но уже мысленно оплачен.
Нина Павловна рассказывала Антону всё это ровно, без излишних подробностей. Он слушал и не перебивал. Соня сидела рядом, чуть наклонившись вперёд.
— Доверенность, — сказал Антон, когда она закончила. — Она показывала вам доверенность?
— Нет. Я понятия не имею ни о какой доверенности.
— Вы когда-нибудь подписывали что-то на её имя или на имя сына? Любые бумаги, связанные с квартирой?
Нина Павловна подумала.
— Нет. Никогда.
— Значит, доверенность либо поддельная, либо оформлена задним числом с использованием другого документа. Это квалифицируется как мошенничество. Статья сто пятьдесят девятая Уголовного кодекса. Максимум до десяти лет.
Соня тихо охнула.
— Антоша, — сказала Нина Павловна, — подожди. Там мой сын. Геннадий. Он... он мог не знать.
Антон посмотрел на неё внимательно.
— Вы в это верите?
Она помолчала. Геннадий был мягким человеком. Слишком мягким, что всегда немного беспокоило её. Он уступал Ирине во всём, с таким видом, словно это требовало меньше сил, чем сопротивляться. Но чтобы он знал, что мать лежит в реабилитационном центре, а его жена сдаёт квартиру посторонним людям?..
— Не знаю, — призналась она. — Хочу верить, что не знал.
— Тогда давайте проверим, — сказал Антон. И в голосе его появилась та сдержанная, профессиональная твёрдость, которую Нина Павловна за годы работы научилась распознавать в людях как признак настоящей, а не показной уверенности. — У меня есть план.
Нина Павловна в тот вечер никуда не ушла. Антон позвонил в гостиницу и забронировал ей номер за свой счёт, но она отказалась. Она осталась в своей квартире. На своём диване, под своим пледом, который обнаружила в том же шкафу, где он лежал всегда, потому что Соня не трогала вещи прежней хозяйки. «Мне казалось, что их трогать нехорошо», — сказала Соня просто. Нина Павловна погладила её по руке.
Ночью она долго не спала. Смотрела в потолок с лепниной, которую знала так хорошо, что могла бы нарисовать с закрытыми глазами. Думала о Геннадии. Он был трудным ребёнком не в том смысле, в котором бывают трудные дети. Он просто всегда шёл туда, куда тянули. В школе его тянули одноклассники. В институте, куда он поступил без особого желания и закончил без особых успехов, тянули приятели. Потом появилась Ирина, и тянуть стала она. Нина Павловна однажды сказала об этом Геннадию. Он обиделся. Больше она не говорила.
Рояль стоял в темноте, под скатертью. Нина Павловна думала о том, что завтра, когда всё это начнётся, она, возможно, больше не сможет думать спокойно. Поэтому сейчас нужно думать.
Она думала о том, что Ирина, скорее всего, уверена в своей безопасности. Что свекровь в реабилитационном центре, дышит через раз, и там ей и место. Что доверенность составлена грамотно, деньги получены, потрачены. Что никто ничего не докажет. Такие люди всегда уверены в своей безопасности. Это их главная ошибка.
Антон объяснил план просто и чётко. Он позвонит Ирине от имени квартирантов и скажет, что хочет внести следующий годовой платёж наличными, как они и договаривались. Попросит приехать завтра вечером. Ирина приедет. Она не откажется от денег. Это Антон понимал как человек, который видел таких людей в суде не один раз.
— А Геннадий? — спросила Нина Павловна тогда, в гостиной.
— Пусть тоже приедет. Скажите ему, что хотите его видеть. Что соскучились. Это правда?
— Да, — сказала она. — Это правда.
— Тогда позвоните ему сами. Просто скажите, что приехали домой и хотите видеть сына. Не говорите больше ничего.
Она позвонила Геннадию поздно вечером. Он взял трубку после третьего гудка.
— Мама? — В его голосе было что-то странное. Не радость и не испуг, а какое-то промежуточное состояние.
— Геня, я приехала. Я дома. Хочу тебя видеть. Завтра вечером, часов в семь, ты можешь?
— Ты... дома? — повторил он.
— Дома. Всё хорошо. Я соскучилась.
Долгая пауза.
— Конечно, мама. Мы приедем.
Мы. Значит, с Ириной. Нина Павловна сказала «хорошо» и отключилась. Потом долго смотрела на телефон.
День прошёл в странном, сдержанном ожидании. Антон с утра уехал в офис и вернулся к обеду с папкой бумаг. Он уже успел навести справки: агентство недвижимости, через которое был оформлен договор аренды, работало с доверенностью, которая была датирована серединой января, то есть именно тем временем, когда Нина Павловна лежала в реанимации. Нотариус, чья печать стояла на доверенности, при первичной проверке оказался человеком с весьма сомнительной репутацией. Его контора располагалась на окраине, работала преимущественно с физическими лицами, и в базе нотариальной палаты числилось несколько жалоб.
— Скорее всего, доверенность куплена, — сказал Антон. — Такие вещи стоят денег, но не больших. Агентство, вероятно, не проверяло глубоко. Им был нужен договор, деньги прошли, все довольны.
— Сколько она взяла? — спросила Нина Павловна.
Антон назвал сумму. Нина Павловна посчитала в уме. Аванс за пять лет, из расчёта немаленькой ежемесячной ставки. Получалось очень много. Столько, чтобы съездить на Мальдивы, купить машину «Форвард» в хорошей комплектации, сумку «Люксор», которую Нина Павловна однажды видела на руке невестки и которая, по слухам, стоила как половина месячной пенсии профессора. Всё сходилось.
— На лечение она не дала ни рубля, — сказала Нина Павловна. Это не было вопросом.
— Фонд «Тёплые руки» полностью финансировал вашу реабилитацию, — подтвердил Антон. — Я уточнил. От родственников поступлений не было.
Соня в это время варила суп на кухне. Нина Павловна слышала звук половника о кастрюлю и думала о том, что эти двое молодых людей оказались втянуты в чужую историю совершенно не по своей воле. Они тоже пострадавшие. Им нужно будет искать другое жильё, потерять время, силы. А у них, судя по детскому рюкзачку в виде медведя, был ещё и ребёнок.
— Дочка? — спросила она Антона.
— Сын, — улыбнулся он. — Митя. Четыре года. Он у бабушки сегодня.
— Хорошо, что у бабушки, — сказала Нина Павловна.
К вечеру она переоделась. Достала из шкафа своё серое платье с тонким поясом, которое висело там с осени и пахло лавандой от саше. Причесалась перед зеркалом в прихожей. Волосы совсем белые теперь, после больницы словно ещё белее. Она посмотрела на себя внимательно. Немолодая женщина. Немного похудевшая. С тихим взглядом. Но не сломленная. Это важно.
— Как вы? — спросил Антон, выглянув из гостиной.
— Нормально, — сказала она. — Таблетки выпила. Давление проверила. Всё в рамках.
— Вам не нужно ни во что вмешиваться. Просто выйдете в нужный момент. Я скажу когда.
— Хорошо.
— И если почувствуете что-то нехорошее...
— Антоша, — сказала она, — я пережила инфаркт, три месяца реабилитации и обнаружение чужого замка на своей двери. Я выдержу ещё один вечер.
Он посмотрел на неё с той смесью уважения и беспокойства, которая бывает у людей, когда они понимают, что перед ними человек значительно крепче, чем кажется снаружи.
Ирина Геннадьевна позвонила в дверь без пяти семь. Одна. Геннадий появился через две минуты, запыхавшийся, в расстёгнутой куртке. Они пришли порознь, и это уже само по себе говорило что-то.
Нина Павловна сидела в спальне на кровати. Дверь была чуть приоткрыта. Она слышала голоса в прихожей.
— Добрый вечер, — сказал Антон. — Проходите, пожалуйста. Я рад, что вы смогли приехать.
Голос Ирины был спокойным и немного снисходительным, как всегда.
— Антон Валерьевич, вы говорили о следующем годовом платеже. Мы готовы всё оформить. Вы же понимаете, что лучше наличными, как договаривались?
— Конечно, — сказал Антон. — Присаживайтесь в гостиной.
Потом послышался голос Геннадия. Тихий, немного растерянный:
— А что это за... — Он не договорил.
Нина Павловна закрыла глаза. Посчитала до десяти. Сердце работало ровно. Хорошо.
Антон говорил долго. Она слышала его голос, спокойный и методичный, как на лекции. Видимо, он раскладывал на столе то, что собрал за день. Банковские выписки. Распечатки переводов. Фотографии из социальных сетей Ирины, где та стояла на фоне пальм и синего океана с подписью «наконец-то отдых» и датой, приходившейся на февраль, аккурат через три недели после инфаркта свекрови. Чек из салона за машину «Форвард» в максимальной комплектации. Квитанция из бутика, где продавались сумки «Люксор».
— Это всё неправда, — сказала Ирина. Голос её был ещё спокойным, но уже с другой ноткой.
— Это всё документы, — сказал Антон. — Банковские выписки не лгут. Переводы с арендного счёта на ваш личный счёт — тоже документы. Доверенность, которую вы предоставили агентству, оформлена нотариусом Валуевым, у которого на сегодняшний день три возбуждённых дела о подделке документов.
Пауза. Длинная.
— Ира, что это? — спросил Геннадий. Голос его был странным, каким-то плоским.
— Это провокация, — сказала Ирина. — Этот человек просто хочет...
— Ира, — перебил её Геннадий, — мама была в реабилитации. Ты говорила мне, что деньги уходят на её лечение. Я спрашивал тебя три раза. Ты говорила.
— Геночка...
— Не называй меня так. — Это прозвучало совсем тихо, но твёрдо. — Где деньги, которые должны были пойти на лечение мамы?
— Ваша мать, — сказал Антон ровно, — лечилась за счёт благотворительного фонда. Её родственники не перечислили за время реабилитации ни одного рубля.
Вот тут Нина Павловна встала. Медленно, держась за спинку кровати. Надела туфли. Взяла со стула кардиган. Застегнула одну пуговицу. Потом вышла.
Она шла через коридор к гостиной. Держалась рукой о стену, не потому что боялась упасть, а просто так, по привычке, выработанной за три месяца. Дверь в гостиную была открыта. Она вошла.
Ирина стояла у дивана. Элегантная, как всегда, в светлом пальто, с причёской. Только лицо у неё было белым. Не просто бледным, а именно белым, как свежая штукатурка. Она смотрела на свекровь и не могла, судя по всему, найти ни одного слова.
Геннадий обернулся. И на его лице появилось то, что Нина Павловна не ожидала увидеть. Не просто удивление и не просто радость. Там было облегчение. Громадное, почти детское облегчение человека, которому показали, что то страшное, во что он поверил, оказалось неправдой.
— Мама, — сказал он. Шагнул к ней. Обнял осторожно, как обнимают что-то хрупкое, что боятся сломать.
Нина Павловна стояла и чувствовала, как сын держит её за плечи. Она не плакала. У неё вообще в последнее время плохо получалось плакать, словно что-то внутри переключилось в другой режим.
— Всё хорошо, Геня, — сказала она. — Я здесь.
Потом она посмотрела на Ирину.
Невестка смотрела в сторону. Потом на Антона. Потом снова в сторону.
— Ирина Геннадьевна, — сказал Антон, — у меня к вам деловое предложение. Вы возвращаете полную сумму арендного платежа в течение двадцати четырёх часов. Реквизиты я дам. Сумка, машина, поездки — ваши убытки, это уже ваше личное дело. Но сумма аренды возвращается полностью. Взамен я не передаю документы в полицию сегодня. Если деньги не поступят в течение суток, я подаю заявление. Мошенничество с использованием поддельных документов — это не административное нарушение.
Ирина молчала. Потом подняла взгляд на мужа.
Геннадий стоял рядом с матерью. И вдруг сделал то, чего Нина Павловна не ожидала. Он повернулся к жене. Посмотрел на неё долгим взглядом. Потом его правая рука резко, коротко поднялась и опустилась. Пощёчина получилась негромкой. Почти без звука. Но Ирина отшатнулась.
Нина Павловна не сказала ничего. Антон тоже промолчал.
— Собирай вещи, — сказал Геннадий жене. Голос у него был такой, каким Нина Павловна никогда его не слышала. — Я подам на развод в понедельник. О квартире больше не думай.
Ирина постояла ещё секунду. Потом взяла сумку с дивана и вышла. Не сказала ни слова. В прихожей звякнули ключи, хлопнула дверь.
Тишина в гостиной была плотной, как вата.
— Она вернёт деньги? — спросила Нина Павловна у Антона.
— Да, — сказал он. — Такие люди очень не любят уголовных дел. Особенно когда все документы уже собраны.
— Хорошо.
Геннадий сел на диван. Он сидел, опустив голову, и молчал долго. Соня тихонько вышла из кухни и встала в дверях. Антон сложил бумаги обратно в папку.
Нина Павловна подошла к роялю. Сняла скатерть, аккуратно сложила её. Рояль стоял, как стоял всегда. Тёмное красное дерево, чуть потускневшее от времени, но целое. Она провела рукой по крышке. Пыль. Но это ничего. Пыль вытирается.
— Мама, — сказал Геннадий, не поднимая головы, — я не знал. Клянусь тебе. Я не знал.
— Я знаю, Геня.
— Я... я так мало звонил. Я думал, что ты в порядке. Ира говорила...
— Геня.
Он замолчал.
— Мы поговорим об этом. Но не сейчас. Сейчас иди домой.
Он поднял голову. Посмотрел на неё с таким выражением, что она почти пожалела о своих словах. Почти.
— Мама...
— Иди. Тебе нужно подумать. Мне тоже.
Геннадий встал. Постоял. Потом снова обнял её, уже не так осторожно, крепче. Она похлопала его по спине, как делала, когда он был маленьким и чего-то боялся.
Он ушёл.
Антон и Соня переглянулись.
— Нина Павловна, — сказал Антон, — мы найдём другое жильё. Нам понадобится пару недель, если вы не против.
— Живите, — сказала она. — Не торопитесь. Квартира большая.
— Это неловко...
— Антоша, ты тридцать лет назад написал мне письмо. Помнишь?
Он улыбнулся.
— Помню.
— Ты написал, что если когда-нибудь сможешь отплатить за добро, то отплатишь. Я думала, что это просто слова. Молодые люди часто пишут красивые слова.
— Не всегда, — сказал он.
— Нет, — согласилась она. — Не всегда.
Следующие три дня прошли тихо. Ирина перевела деньги на следующее утро. Ровно столько, сколько получила от агентства. Ни копейки больше. Антон написал ей короткое подтверждение и закрыл папку. Потом сказал Нине Павловне, что в полицию они могут обратиться всё равно, это её право, даже при возврате средств. Нина Павловна подумала и сказала, что пока не будет.
— Почему? — спросил он без осуждения.
— Потому что Геннадий всё равно там фигурирует. Как муж. Пусть сначала разведётся.
Антон кивнул и не стал спорить.
На третий день вечером Нина Павловна сидела на кухне с Соней. Они пили чай. Митя, которого привезли от бабушки, сидел на полу и раскладывал деревянные кубики.
— Расскажите мне про рояль, — попросила Соня.
Нина Павловна посмотрела в сторону гостиной.
— Отец купил его в шестьдесят третьем году. Он был историком, академиком. Но музыку любил как настоящий меломан. Говорил, что история без культуры — это просто хронология. Мать играла. Я играла. Лет в восемь начала.
— Вы до сих пор играете?
— До января играла. Теперь не знаю. Руки не проверяла ещё.
— Сыграйте что-нибудь, — сказала Соня. Просто так, без давления. — Если хочется.
Нина Павловна подумала. Встала. Прошла в гостиную, включила торшер. Села за рояль. Открыла крышку. Клавиши чуть пожелтели, это всегда так со временем, но всё равно они были её клавишами, под её пальцами, на своих местах.
Она положила руки на клавиши. Посидела так секунду. Потом начала играть. Шуберт. Та самая соната. Руки поначалу слушались неохотно, пальцы путались на пассажах, один раз она взяла совсем не ту ноту. Но продолжала. Музыка выходила неровной, с паузами, с ошибками. Это была не та игра, которую слушают. Это была та игра, которая нужна самому играющему.
Из кухни вышел Антон. Встал в дверях и слушал. Митя приковылял следом, уставился на рояль круглыми глазами.
Она играла минут десять. Потом остановилась.
— Хорошо, — сказала негромко, но это было не оценкой игры. Это было про что-то другое.
За следующие две недели Антон и Соня нашли квартиру в соседнем районе и начали переезжать. Делали это постепенно, вечерами, чтобы не создавать неудобств. Соня убирала за собой с такой тщательностью, что Нина Павловна однажды сказала ей, что та вовсе не обязана.
— Я хочу, — сказала Соня. — Вы принимаете нас так, как будто мы не виноваты.
— Вы и не виноваты.
— Всё равно.
Геннадий позвонил на пятый день. Голос у него был усталый.
— Мама, я подал на развод. Официально. Адвокат говорит, что раздел имущества...
— Геня, — перебила она, — это твои дела. Я не буду в это вмешиваться.
— Я хотел спросить... Можно я приеду в воскресенье? Просто так. Посидеть.
— Можно.
В воскресенье он пришёл с тортом из той булочной, которую они любили, когда он был маленьким. Она не знала, помнит ли он об этом или случайно зашёл именно туда. Может быть, не случайно. Они сидели на кухне, пили чай. Говорили мало. Он смотрел в окно и, кажется, думал о чём-то своём. Она не спрашивала.
Перед уходом он остановился в прихожей.
— Мама, я виноват, — сказал он. Не в первый раз за эти дни, но теперь иначе. Не как объяснение, а просто как факт.
Нина Павловна посмотрела на сына. Ему сорок один год. Он немного похудел за эти недели, под глазами тени. Он всё такой же мягкий, такой же нерешительный в основных вещах. Но что-то в нём изменилось. Что именно, она пока не могла назвать.
— Я знаю, — сказала она.
— Ты простила меня?
Она подумала честно. По-настоящему честно, как она умела думать о вещах, которые заслуживали честности.
— Я работаю над этим, — сказала она наконец.
Он кивнул. Надел куртку. Ушёл.
Нина Павловна закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной. В квартире было тихо. Антон и Соня уже почти съехали, только несколько коробок оставалось в прихожей. Завтра заберут последнее.
Она прошла в гостиную. За окном был октябрь. Деревья во дворе стояли пёстрые, рыжие и жёлтые, и солнце в этот час стояло низко и светило прямо в окно, тёплым, почти летним светом. Странное солнце для октября.
Она открыла рояль. Положила руки на клавиши. Сегодня пальцы слушались чуть лучше, чем три дня назад. Завтра будут слушаться ещё лучше. Это она знала точно.
Она начала играть. Не Шуберта на этот раз. Что-то старое, из детства, что-то, что мать играла по вечерам. Нин Павловна уже не помнила, как называется. Просто мелодия, которую она знала всем телом, каждым пальцем.
Солнце падало на рояль из красного дерева. Запах книг, которых в квартире было столько, что они стояли не только на полках, но и на подоконниках и в стопках у стен, был таким привычным, что она почти не замечала его. Почти. Иногда замечала.
Она играла и думала о том, что Ирина сейчас где-то. Живёт. Наверное, уже что-то придумывает. Такие люди всегда что-то придумывают. Это не её забота больше.
Она думала о том, что Геннадий придёт в следующее воскресенье. Или не придёт. Это тоже открытый вопрос.
Она думала о Антоне Кречетове, который в две тысячи восьмом году сидел в её кабинете с потными руками и не мог связать двух слов, а теперь раскладывал на столе банковские выписки с такой спокойной уверенностью, что даже Ирина не нашла возражений.
Телефон зазвонил, когда она была в середине мелодии. Нина Павловна не сразу остановилась. Закончила фразу. Потом взяла трубку.
— Слушаю.
— Нина Павловна, это Антон. Просто хотел узнать, как вы.
Она посмотрела в окно. Октябрьское солнце. Рыжие деревья.
— Играю, — сказала она.
— Хорошо?
— Стараюсь.