Лена выгребла из тумбочки последнюю заначку — три тысячи мятыми сотками — и пересчитала ещё раз. Не показалось. С майских праздников из общего конверта на холодильнике пропало двенадцать тысяч, с её зарплатной карты — ещё пять (она специально проверила выписку), плюс эти три. Ровно двадцать тысяч. При этом Серёжа уже три недели подряд возвращался с дачи без рыбы, хотя удочки таскал исправно.
— Ну что, рыбак, — она поставила перед ним тарелку с пельменями, — опять караси не клевали?
— Лен, ну ты же знаешь, рыбалка — это не про результат. Это процесс.
— Процесс у тебя дорогой какой-то. Ты в «Рыболове» на семь тысяч закупился, я чек в куртке нашла.
Серёжа поперхнулся. Кашлянул в кулак, посмотрел куда-то в район люстры и выдал:
— Снасти подорожали. Инфляция, мать её.
— Ага. Инфляция. На блёсны.
Двадцать два года вместе, и за эти двадцать два года Серёжа врал жене ровно дважды. Первый раз — когда в двухтысячном году разбил её любимую вазу и сказал, что это кот. Кота у них тогда не было. Второй раз — когда покупал ей кольцо на пятнадцатилетие свадьбы и говорил, что задерживается из-за совещаний. Лена оба раза знала. Просто молчала.
Сейчас она тоже молчала. Пока.
Дача у них была в семидесяти километрах от Москвы, по Ярославке. Шесть соток, домик из бруса, который Серёжа доделывал уже лет восемь — крыльцо переделал, веранду пристроил, а старый туалет так и стоял с девяносто седьмого года, покосившийся и философски смотрящий в сторону соседского забора.
В пятницу вечером они выехали как обычно. Серёжа за рулём, Лена с пакетом рассады на коленях.
— Серёж, — сказала она, глядя в лобовое стекло, — а давай в этом году туалет переделаем.
— Лен, ну какой туалет. Он же стоит.
— Стоит. Но криво.
— Криво — это характер. У него характер.
— У него скоро крыша уедет, и я в неё провалюсь. С характером вместе.
Серёжа засмеялся, но как-то нервно. Лена скосила глаза. Костяшки на руле побелели. Так-так.
— Сколько новый стоит? — спросила она.
— Тысяч сорок если простой. Если с септиком — сто.
— Ну вот и давай. У нас же на ремонт отложено.
— Лен, давай осенью, а? Сейчас не до этого.
— А чего не до? Лето же.
Он промолчал и врубил радио погромче.
— Серёж, — сказала она ласково, выкрутив громкость на минимум, — ты от меня деньги прячешь?
— Господь с тобой, Леночка. Какие деньги.
— Из конверта двенадцать тысяч ушло. Из тумбочки три. С карты пять.
Машина чуть вильнула. Серёжа выровнял руль.
— Я тебе всё объясню. Потом.
— Когда потом?
— Скоро.
Лена кивнула и больше до самой дачи не сказала ни слова. Не потому что обиделась. А потому что начала думать.
В субботу с утра она надела старый сарафан, который Серёжа называл «огородным», и пошла в сад. Якобы полоть. На самом деле — наблюдать.
Серёжа в это время разводил активность. Сначала пошёл в сарай, погремел там чем-то минут двадцать. Потом вышел с рюкзаком, объявил, что идёт на пруд за окунем. Рюкзак был подозрительно полным для одной удочки.
— Серёж, — крикнула Лена через грядки, — а ты обед-то когда?
— К двум вернусь!
Вернулся в полпятого. Без рыбы. Без рюкзака. В смысле, рюкзак был, но пустой и какой-то помятый.
— Окунь сорвался? — невинно поинтересовалась Лена, поливая лук.
— Лен, ну я же сказал — потом.
— Я и не спрашиваю. Просто рюкзак у тебя похудел.
— Это… я там переоделся. На пруду жарко было.
Двадцать два года. Стаж позволял Лене не уточнять, во что именно он переоделся на пруду и почему вернулся в той же футболке.
За ужином она подала ему гречку с тушёнкой. Демонстративно скромную. Без масла даже.
— А чего так аскетично? — удивился Серёжа.
— Экономим. Ты же сам говорил — сейчас не до ремонта. Значит, и не до излишеств.
— Лена.
— Серёжа.
Он положил вилку.
— Ты обиделась?
— Нет. Я приспосабливаюсь. Раз у нас режим экономии — будем экономить. Я завтра в дискаунтер съезжу, там крупы дешевле. И мясо пока не будем. Куриные спинки на суп хороши.
— Куриные спинки?!
Серёжа посмотрел на неё долгим взглядом. Лена ела гречку с непроницаемым лицом. Внутри она тихо смеялась, но снаружи была образцом смиренной жены, которая принимает обстоятельства.
В воскресенье утром приехала Маринка. Соседка по даче, ровесница Лены, разведённая дважды и потому считавшая себя экспертом по мужской психологии.
— Лен, ты чего такая? — Маринка плюхнулась на скамейку с пакетом черешни. — Серый твой по участку ходит как побитый.
— Маринка, у меня вопрос. Сугубо теоретический. Если мужик прячет деньги — куда?
Маринка задумалась, выплюнула косточку в кусты крыжовника и сказала:
— Варианты. Первый — баба. Второй — карты или ставки. Третий — должен кому-то и боится. Четвёртый — копит тебе на подарок, но это редко. Пятый — родителям своим тащит.
— А Серёжа на бабу похож?
— Серёжа? — Маринка фыркнула. — Лен, ты в своём уме? Он на тебя двадцать лет смотрит как баран на новые ворота. Какая баба.
— Тогда что?
— Тогда либо родители, либо долг. Сама подумай.
Лена подумала. Свекровь, Тамара Петровна, жила в Рязани, восемьдесят два года, пенсия копеечная, гипертония и три кошки. Свёкр умер четыре года назад. Серёжа звонил матери каждое воскресенье, ездил раз в месяц. Лена ездила вместе с ним где-то раз в три месяца — Тамара Петровна её недолюбливала, считала, что сын мог найти получше. Хотя Лена была кандидатом наук и работала редактором в издательстве, а «получше» в понимании свекрови — это, видимо, женщина, которая каждый день варит холодец.
— Маринк, — сказала Лена, — а ты помнишь, Серёжа в апреле в Рязань один ездил?
— Помню. Ты ещё ругалась, что он тебя не взял.
— Я не ругалась. Я уточняла.
— Уточняла она. Я по голосу слышала, как ты уточняла.
В понедельник утром Лена сделала следующий ход. Достала из сумки калькулятор, села напротив Серёжи за завтраком и громко произнесла:
— Так. Считаем семейный бюджет. У нас из общих денег за месяц ушло двадцать тысяч. Это либо у нас кризис, либо у одного из нас двойная жизнь. Я предпочитаю первое, потому что второе обидно.
Серёжа отложил бутерброд. Посмотрел на жену. У Лены был тот самый взгляд — спокойный, как у мамы, когда она в детстве спрашивала: «Ты уроки сделал?»
— Лена. Я тебе через неделю всё расскажу.
— Почему через неделю?
— Потому что я сам должен сначала кое-что решить.
— Хорошо. Но я тебе тоже кое-что скажу. Я записалась на курсы повышения квалификации. Восемнадцать тысяч.
Это была ложь. Никаких курсов Лена не планировала. Но реакцию посмотреть хотелось. Серёжа побледнел.
— Лена. Восемнадцать тысяч. Сейчас? Подожди до выходных. Я тебя прошу.
Вот тут Лена и поняла, что он на грани. Ещё чуть-чуть — и расколется сам.
Чуть-чуть пришлось добавить в среду. Лена позвонила ему на работу в обед и сказала:
— Серёж, у меня машина сломалась. Стартер. Мастер говорит — двадцать пять тысяч.
— Где ты стоишь?
— У издательства. Оставлю её здесь.
— Лена. Не отдавай в ремонт.
В трубке было слышно, как он тяжело дышит.
Вечером он приехал домой раньше обычного. Сел на кухне. Налил себе чаю, забыл про него, налил ещё. Лена молча резала салат.
— Лен. Сядь.
Она села. Положила нож.
— Я тебе соврал, — сказал Серёжа.
— Я знаю. Серёж. Двадцать два года. Я тебя по затылку читаю.
Он невесело усмехнулся.
— Маме операция нужна. На глазах. Катаракта на обоих, она почти не видит. По ОМС очередь до декабря, а она кошек уже путает с табуретками. Я повёз её в платную клинику в Рязани, там сорок восемь тысяч за оба глаза. Двадцать я отдал авансом. Ещё двадцать восемь надо к пятнадцатому числу.
Лена молчала. Пазл сошёлся.
— Я не сказал тебе, потому что… — он замялся, — потому что ты её не очень любишь. И я подумал, ты скажешь — пусть её сестра помогает. А сестра не помогает, у неё своя жизнь. И я подумал, что просто потихоньку соберу, и всё.
— А чек из рыболовного? На семь тысяч?
— Да это Мишкин. Он лодку жене по частям покупает, просил чек спрятать. Я его специально в куртке оставил, чтобы ты думала, будто я реально сдвинулся на рыбалке, а не деньги прячу.
Лена покачала головой.
— Серёж. Какой же ты дурак.
— Я знаю.
— Нет, ты не понял. Я твою маму не люблю, потому что она меня двадцать два года кухонным комбайном считает. Но она твоя мама. И если ей надо спасать глаза — мы их спасём. Мне обидно не то, что ты деньги взял. Мне обидно, что ты подумал, будто я скажу «пусть слепнет».
Серёжа закрыл лицо руками. Лена встала, налила себе чаю.
— У меня на накопительном счете в банке шестьдесят тысяч. Премия за прошлый год лежит. Переведу сейчас двадцать восемь на клинику, и ещё на туалет останется.
— Лен. Я тебе верну.
— Это не твоё и не моё, это наше. Хватит уже делить.
Серёжа поднял на неё глаза. Красные, виноватые, как у спаниеля.
— А курсы? Восемнадцать тысяч?
— Не было никаких курсов. И машина не ломалась. А вот ты мне три недели врал про карасей.
Он тихо рассмеялся. Уже с облегчением.
В субботу они поехали в Рязань вдвоём. Лена везла Тамаре Петровне торт «Птичье молоко» и набор хорошего постельного белья. Свекровь открыла дверь, прищурилась и растерянно сказала:
— Лена? А ты чего приехала? Серёжа, я же тебе просила, не втягивай её.
— Мам, она сама догадалась, — развёл руками сын.
Лена мягко улыбнулась, прошла на кухню и поставила торт на стол.
— Тамара Петровна, у вашего сына шпионских талантов — ноль. Нестыковок в его рыбацкой легенде было столько, что мне пришлось самой проводить расследование. Но главное не это. Мы же семья. Зачем такие сложности?
Свекровь посмотрела на неё долго, как-то совсем по-новому. Упрямо поджала губы, но потом они дрогнули.
— Ты прости меня, Лена. Я старая дура. Я всё думала, ты чужая, городская, холодная… А ты вон какая.
— Какая есть, — тепло ответила Лена. — Давайте чай пить. Нам ещё анализы ваши для клиники собирать.
Операцию сделали через неделю. Оба глаза, без осложнений. Тамара Петровна теперь чётко видела своих кошек и, кажется, впервые за двадцать два года по-настоящему разглядела невестку.
Туалет на даче в итоге переделали в августе. Не за сто тысяч, а за шестьдесят — Серёжин коллега помог по знакомству. Новый, с септиком, ровный.
Вечером они сидели на крыльце нового крылечка. Пили компот из смородины.
— Лен, — Серёжа обнял жену за плечи. — Я тебе клянусь, больше ни одного секрета.
— Хорошо.
— Чем поклясться?
— Ничем, Серёжа, — Лена прислонилась к его плечу. — Просто в следующий раз, когда что-то случится, иди сразу ко мне. Мы же банда. Двадцать два года в одной лодке.
Он поцеловал её в макушку. В смородиновых кустах за оградой деловито возился ёжик.
— Кстати, — Лена улыбнулась, глядя на закат, — сегодня звонила Тамара Петровна. Спрашивала, приедем ли мы на следующие выходные. Она пироги с вишней напечь хочет. И, представляешь, рецепт теста у меня спросила.
Серёжа удивлённо поднял брови:
— Правда? У тебя?
— Ага, — рассмеялась Лена. — Говорит, теперь своими глазами видит, что у меня пироги получаются пышнее.
Серёжа крепче обнял жену. Никаких тайн больше не было. И славно.