— В копилочку собирали? — Алёна бросила фразу в воздух, даже не глядя на покупательницу. Просто так, в пространство, будто разговаривала сама с собой. Жвачка перекатывалась за щекой, накрашенные ногти постукивали по краю кассы.
Вера Семёновна подняла глаза. Медленно, без спешки.
— Простите? — сказала она тихо.
— Ну мелочь, говорю. — Алёна кивнула на горстку монет, которую пожилая женщина выкладывала на маленький пластиковый поднос. — Целый час будем считать?
Позади Веры Семёновны кто-то шумно выдохнул. Она не обернулась. Только почувствовала, как что-то сжалось у неё внутри, где-то под грудиной, там, где обычно живёт спокойствие. Не боль. Не обида. Что-то другое. Похожее на то чувство, которое бывает, когда наступаешь в осеннюю лужу и понимаешь, что промочила ноги, а до дома ещё далеко.
— Я считаю ровно столько, сколько нужно, — ответила она. Голос не дрогнул.
Алёна наконец посмотрела на неё. Взгляд скользнул по тёмному пальто с потёртыми пуговицами, по старой вязаной шапке, по авоське, в которой лежали гречка, буханка чёрного хлеба «Домашний», два пакетика чая и пластиковый пакет с суповым набором из костей.
— Таким, как вы, есть социальный магазин. — Алёна сказала это громко, с расстановкой, словно объясняла что-то очевидное. — На Садовой. Там специально для пенсионеров. Там дёшево.
В зале стало тише. Кто-то у соседней кассы повернул голову.
— Да быстрее, бабушка, — раздалось сзади. — Люди ждут, между прочим.
Вера Семёновна чуть повернулась. За ней стояла женщина лет пятидесяти, в тёмной шубе, с большой кожаной сумкой. Лицо недовольное, брови сдвинуты.
— Одну минуту, — сказала Вера Семёновна ровно.
Она вернулась к монетам. Руки у неё были озябшие, пальцы слушались медленнее, чем хотелось бы. На улице с утра стоял тот особенный ноябрьский холод, который не столько морозит, сколько пробирает насквозь, как сырость сквозь старое пальто. Она шла пешком через весь квартал, потому что автобус ходил раз в полчаса, а ждать на остановке без движения совсем невозможно.
Алёна демонстративно оторвала взгляд от кассы и уставилась куда-то в сторону, изображая бесконечное терпение. Жвачка. Ногти. Равнодушие, выставленное напоказ.
И вот тут Вера Семёновна вдруг почувствовала, что перестала дышать. Не от обиды. От чего-то другого. От понимания. Она смотрела на эту девушку, на её яркие губы, на накладные ресницы, на скучающий взгляд, и думала: ей, наверное, лет двадцать с небольшим. Она ещё ничего не знает. Она думает, что знает, но не знает ничего.
— Девушка, — сказала Вера Семёновна негромко, но отчётливо. — Настоящая бедность — это не мелочь в кошельке. Настоящая бедность — это когда человек беден душой. Вот это действительно печально.
Алёна открыла рот. Закрыла.
— Чё? — сказала она наконец.
— Ничего. — Вера Семёновна выложила последние монеты. — Пробивайте, пожалуйста.
Она произнесла это так спокойно, с таким ровным достоинством, что Алёна почему-то замолчала и принялась пробивать товары. Уже без комментариев. Гречка по акции, хлеб «Домашний», чай, молоко «Селяночка» со скидкой, суповой набор.
Именно в эту минуту к кассе подошёл мужчина.
Вера Семёновна не сразу его заметила. Она складывала покупки в авоську, тщательно, как всегда, чтобы ничего не помялось и не разлилось. Молоко отдельно, хлеб сверху. Потом подняла глаза.
Мужчина был подтянутый, в тёмном деловом костюме. Лет сорока с небольшим. Широкие плечи, короткая стрижка. Он стоял чуть в стороне и смотрел на неё.
И что-то в его взгляде было такое, что Вера Семёновна замерла.
Потом он сделал шаг вперёд.
— Вера Семёновна? — сказал он. И голос у него был странный. Тихий, почти растерянный. Совсем не подходящий к этому костюму и этой должности.
Она посмотрела на него внимательнее. Лицо широкое, скулы, серые глаза. Что-то знакомое в этой складке у рта, в том, как он держит голову, чуть наклонив вправо.
— Боже мой, — сказала она медленно. — Рома?
Он кивнул. И вдруг улыбнулся, и это была та самая улыбка. Немного застенчивая, немного виноватая. Точно такая же, как двадцать лет назад, когда он стоял перед ней в учебной части и объяснял, почему не сдал сессию.
— Роман Иванович Кравцов. — Он протянул руку. — Управляющий магазином. Здравствуйте.
Она пожала ему руку. Крепкую, тёплую руку.
— Здравствуй, Рома, — сказала она просто.
Пауза была недолгой, но в ней уместилось очень много. Алёна за кассой смотрела на них с непонимающим видом. Дама в шубе тоже притихла.
— Я слышал, — сказал Роман Иванович. Голос у него снова стал другим, твёрдым. Он повернулся к Алёне. — Я всё слышал.
Алёна перестала жевать жвачку.
Но об этом чуть позже. Сначала надо рассказать, кем была Вера Семёновна. Потому что история о человеческом достоинстве начинается не на кассе супермаркета. Она начинается раньше. Намного раньше.
Вера Семёновна Горелова прожила в своей однушке на улице Тихой двадцать три года. До этого была другая квартира, другая жизнь, другой человек рядом. Но это осталось далеко позади, как старые письма в ящике комода, которые не выбрасываешь, но и не перечитываешь.
Пенсия у неё была небольшая. Она никогда не жаловалась на это вслух, но иногда, в конце месяца, когда приходилось считать до копейки, всё-таки думала: вот и пожила, называется. Тридцать два года отдала техникуму, читала русский язык и литературу, вела факультатив по истории культуры, занималась со студентами после занятий. А пенсия такая, что на лекарства, еду и коммунальные уходит всё, без остатка.
Дочь Лена звонила каждое воскресенье. Жила в другом городе, растила Колю одна. С отцом у них давно всё закончилось, без скандалов, просто тихо разошлись дороги. Лена работала менеджером в небольшой фирме, зарплата средняя, хватало на жизнь, но не на роскошь.
А Коля рисовал.
Вера Семёновна узнала об этом три месяца назад, когда Лена прислала фотографию. Просто сфотографировала рисунок и отправила маме. Коля нарисовал осенний парк, карандашом, на обычном тетрадном листе. И это было так хорошо, так живо и точно, что у Веры Семёновны что-то сдвинулось внутри. Она долго смотрела на маленький экран телефона и думала: откуда это в нём? Это ведь не случайно. Это настоящее.
Потом Лена рассказала, что учительница рисования в школе сама подошла к ней и сказала: мальчик очень способный, возможно, редкий талант, нужно развивать. Посоветовала купить профессиональные акварельные краски и хорошую бумагу. Дала список.
Лена перезвонила маме.
— Мам, они стоят дорого. Я подкоплю, наверное, к Новому году.
— Сколько? — спросила Вера Семёновна.
Лена назвала цифру. Вера Семёновна помолчала секунду. Потом сказала:
— Я переведу.
— Мам, не надо, у тебя же...
— Я переведу, — повторила она. — Это не обсуждается.
И перевела. Почти всё, что оставалось до следующей пенсии. Оставила себе совсем немного, на самое необходимое. Она не пожалела ни на минуту. Коля получил краски, позвонил ей сам, говорил быстро, перебивая сам себя: «Бабушка, они такие, ты не представляешь, они такие, я нарисую тебе что-нибудь, обязательно, хочешь море?» Она засмеялась и сказала, что хочет море. Очень хочет.
И вот теперь ноябрь, холод, и авоська с гречкой, хлебом и чаем.
Суповой набор из костей был не для неё. Она никогда не варила суп из одних костей. Просто возле её подъезда жили три собаки. Рыжая, серая и совсем маленькая, с белым пятном на лбу. Они появились ещё летом, и Вера Семёновна каждый день выносила им что-нибудь. Теперь, когда у самой почти ничего не осталось, она купила кости. Самые дешёвые, за копейки. Собаки будут рады и костям.
Это была её жизнь. Без пафоса, без жалоб. Просто жизнь.
Когда она шла в «Наш дом», думала о том, что молоко со скидкой кончается сегодня и надо успеть. Думала о том, что завтра надо позвонить в управляющую компанию, потому что в ванной снова капает кран. Думала о Коле. Интересно, нарисовал ли он уже что-нибудь новыми красками?
Она не думала о том, что на кассе кто-то может сказать ей что-то обидное. Просто не думала об этом. В её возрасте уже знаешь, что люди бывают разные, что молодость не всегда равна доброте, а возраст не всегда равен мудрости. Это просто жизнь, и в ней всякое случается.
Но когда Алёна произнесла про «социальный магазин для таких, как вы», что-то всё-таки кольнуло. Не сильно. Не так, чтобы слёзы. Просто кольнуло, и всё. Как будто напомнило о чём-то, о чём не хочется помнить. О том, что ты уже старая, что пальто давно пора менять, что мелочь в кошельке — это всё, что есть, и ничего с этим не поделаешь.
Но потом она посмотрела на Алёну. Внимательно посмотрела, по-настоящему. И увидела не злую девушку. Увидела молодое лицо, за которым пока ещё нет ничего. Ни настоящей радости, ни настоящей боли. Пустота, покрашенная яркой помадой.
И ей стало не обидно. Ей стало немного грустно.
Поэтому она и сказала то, что сказала. Без гнева, без желания уколоть в ответ. Просто сказала правду.
— Алёна. — Голос Романа Ивановича был ровным, но в нём что-то стояло такое, что девушка за кассой подняла голову и посмотрела на него по-другому. — Что здесь происходило?
— Я просто, — начала Алёна и замолчала.
— Я слышал достаточно. — Он не повышал голос. — Выйдите из-за кассы. Вас заменят.
— Роман Иванович...
— Выйдите.
Алёна вышла. Она была бледной под слоем тонального крема, и жвачку она уже куда-то дела.
Дама в шубе за это время тихо переместилась к соседней кассе, будто её здесь и не было.
Роман Иванович повернулся к Вере Семёновне. И снова это выражение, растерянное и одновременно твёрдое.
— Вера Семёновна, — сказал он. — Позвольте, я...
— Нет, — сказала она.
Он остановился.
— Я сама расплачусь. — Она аккуратно переложила авоську с одной руки в другую. — Я уже почти всё посчитала.
— Но я хотел бы...
— Рома. — Она произнесла это мягко, но так, что возразить было невозможно. — Не надо.
Он помолчал. Потом кивнул.
Другой кассир пробил остаток суммы. Вера Семёновна отсчитала последние монеты, до копейки, взяла авоську и расписалась на чеке.
Всё это время Роман Иванович стоял рядом и молчал.
Потом он негромко сказал Алёне, которая стояла чуть в стороне:
— Я с вами поговорю отдельно.
Алёна кивнула. Она не смотрела на Веру Семёновну.
— Вера Семёновна, — снова сказал Роман Иванович. — Можно я провожу вас? Хотя бы до выхода?
Она улыбнулась.
— До выхода можно.
Они шли через зал молча. Мимо полок с крупами и консервами, мимо холодильников с молочным, мимо кассовой зоны с её шумом и светом. Вера Семёновна шла неторопливо, авоська в руке, спина прямая. Роман Иванович шёл рядом, чуть замедлив шаг.
У самого выхода он остановился.
— Я часто думал о вас, — сказал он. — Серьёзно. Я очень часто думал.
Она посмотрела на него.
— Как живёшь? — спросила она. Просто так, по-человечески.
— Хорошо. — Он слегка пожал плечами. — Работа. Семья. Двое детей. Всё нормально.
— Вот и хорошо, — сказала она.
Пауза.
— Вера Семёновна. Я не могу просто вот так... То, что эта девушка себе позволила...
— Рома, — перебила она. — Сколько ей лет?
— Двадцать четыре.
— Двадцать четыре, — повторила Вера Семёновна. — Ты в двадцать четыре года был умным?
Он открыл рот. Закрыл. Потом сказал:
— Нет.
— Вот. — Она кивнула. — Девочка молодая и глупая. Её жизнь ещё не учила ничему. Дай ей шанс. Не увольняй.
— Но она...
— Дай ей шанс, — повторила Вера Семёновна. — Это моя просьба. Ты помнишь, что такое второй шанс?
Он помнил. Конечно, он помнил. Двадцать лет назад он стоял перед деканатом, и его должны были отчислить. Не за плохой характер, не за лень. Просто навалилось всё сразу: мать заболела, денег не хватало, в общежитии была такая тоска, что порой казалось, зачем вообще продолжать. Сессию он провалил. Две пересдачи, и всё равно не тянул.
И тогда пришла Вера Семёновна.
Она была тогда не намного старше, чем он сейчас. Лет сорок пять, может быть. Строгая, в очках, с классным журналом под мышкой. Она попросила деканат дать ему ещё один шанс. Взяла на поруки, как тогда говорили. Занималась с ним после пар, бесплатно, в учительской, которая уже была закрыта и тёмная, только настольная лампа горела. И ещё. Он никогда не забудет. Однажды она просто поставила перед ним тарелку с бутербродами и сказала: «Ешь, я вижу, что ты не ел сегодня». Он не стал спорить. Ел молча. Она делала вид, что читает какие-то бумаги, чтобы ему не было неловко.
Он сдал сессию. Окончил техникум. Потом ещё институт, вечерний. Потом работа, карьера, семья.
Вера Семёновна была первым человеком в его взрослой жизни, который отнёсся к нему серьёзно. Не как к студенту с плохими отметками. Как к человеку.
Он всё это помнил. Очень хорошо помнил.
— Хорошо, — сказал он. — Я не уволю. Но выговор и лишение премии.
— Это твоё дело. — Она чуть качнула головой. — Ты управляющий, тебе решать. Я прошу только об увольнении.
Он кивнул.
— И ещё, — добавил он. — Позвольте мне хотя бы... Я хочу компенсировать покупки. Или собрать нормальную корзину...
— Рома, — сказала она. И в голосе её было что-то такое, что он замолчал на полуслове. — Я пришла сюда за покупками. Я их сделала. Я расплатилась. Этого достаточно.
— Но...
— Мне не нужно ничего лишнего. Мне нужно то, что я купила. — Она слегка приподняла авоську. — Здесь всё, что нужно.
Он смотрел на неё. На это тёмное потёртое пальто, на эту старую шапку, на озябшие руки, которые держали авоську с гречкой и костями для бездомных собак. И что-то у него в горле стало неудобно.
— Вера Семёновна, — сказал он тихо. — Спасибо.
— За что? — удивилась она.
— За тогда. За всё.
Она посмотрела на него с той особенной мягкостью, которая бывает только у людей, которые много отдали и ни о чём не жалеют.
— Иди работай, Рома, — сказала она. — У тебя дел полно.
И вышла на улицу.
Холод встретил её сразу, плотный, влажный. Ноябрьский. Она подняла воротник, перехватила авоську поудобнее и пошла по мокрому тротуару.
Ноги шли сами. Привычная дорога, привычный квартал. Мимо серых домов, мимо голых деревьев, которые стояли в ряд вдоль улицы, как старые усталые люди. Под ногами шуршали последние листья, прибитые к асфальту дождями.
Она шла и думала.
Думала о том, как странно устроена жизнь. Вот идёшь в магазин за гречкой, а встречаешь человека, которого не видела двадцать лет. Роман Иванович Кравцов. Рома. Он был таким растерянным тогда, таким худым. Сидел в учительской и смотрел в стол. А теперь, вот, управляющий, деловой костюм, уверенные плечи. Хорошо вышел. Хорошо.
Она не думала о себе как о человеке, который что-то сделал для него. Она просто сделала то, что казалось правильным. Студент не ел, она дала поесть. Студент не понимал материал, она объяснила. Студент терял дорогу, она помогла её найти. Вот и всё. Ничего особенного, рассказ о милосердии — это ведь не всегда что-то громкое. Иногда это просто тарелка с бутербродами в тёмной учительской.
Алёну она не жалела. Точнее, не так. Она не держала на Алёну зла. Это другое. Злость требует сил, а сил на злость у неё не было и желания тоже. Алёна была просто молодой и не умела ещё видеть за внешним то, что внутри. Это приходит с годами, и не ко всем. Жизнь научит. Или не научит, это уже её дело.
Главное, что она сама не позволила себе согнуться.
Это было важно. Не для Алёны, не для дамы в шубе, не для Романа Ивановича. Для себя самой. Потому что если ты сгибаешься под каждым словом, произнесённым с равнодушием, ты в какой-то момент перестаёшь разгибаться. А ей ещё нужно разгибаться. Её ещё ждёт горячий чай, и внук Коля, и море, которое он обещал нарисовать.
Ценность человека не в деньгах. Она всегда это знала. Но иногда полезно, чтобы тебе напомнили. Даже так. Даже через чужую грубость.
Возле подъезда её уже ждали.
Рыжая собака первой подняла голову. Потом серая зашевелилась в углу. Маленькая, с белым пятном, осталась лежать, но хвост завилял.
— Ну вот, — сказала Вера Семёновна вслух. — Принесла вам кое-что.
Она достала пакет с костями и положила на асфальт. Рыжая тут же подошла, понюхала, оглянулась, будто спрашивая разрешения.
— Ешьте, ешьте, — сказала Вера Семёновна. — Холодно сегодня.
Поднялась по лестнице на третий этаж. Дверь открылась привычно, немного скрипнула. В квартире было тепло, почти жарко, батареи наконец дали тепло после долгого октябрьского сбоя. Она разулась, повесила пальто, поставила чайник.
Потом перекладывала покупки. Гречку в шкаф. Чай туда же. Молоко в холодильник. Хлеб «Домашний» на стол, на деревянную доску. Всё по своим местам, всё как всегда.
Чайник закипел быстро, он у неё был хороший, ещё крепкий, хоть и старый. Она заварила чай, крепкий, с одним пакетиком, потому что пакетиков надо беречь. Нарезала хлеба. Села к столу.
Окно было тёмным, ноябрьский вечер лёг на улицу рано. Фонари уже горели, и в их свете было видно, как летит мелкий дождь. Даже не дождь, так, морось. Та самая ноябрьская морось, от которой не промокаешь сразу, но через полчаса обнаруживаешь, что всё насквозь.
Хорошо, что она уже дома.
Она взяла кружку обеими руками, грея ладони. Руки у неё были всё ещё немного холодные, пальцы плохо отходили от мороза. Хлеб был плотный, немного кисловатый, настоящий. Она откусила. Запила чаем.
За окном серел дождь. В батарее тихо булькало.
Она подумала об Алёне. Как та стояла потом, когда Роман Иванович сказал ей выйти. Бледная, молчаливая, уже без жвачки и без того равнодушного взгляда. Просто растерянная молодая женщина. Почти ребёнок.
Интересно, подействует ли. Выговор, лишение премии. Иногда люди делают выводы, иногда нет. Иногда обида от наказания перекрывает понимание, за что наказали. Трудно сказать. Но это уже не её забота. Она попросила дать шанс. Шанс дали. Что с ним сделают, это уже дело самой Алёны.
Прощение вместо мести. Хотя никакой мести она и не хотела. Просто незачем.
Она выпила полкружки чая и поняла, что устала. Не так, как устают от тяжёлой работы. Иначе. Как устают от долгого дня, в котором случилось многое, и хорошего, и неприятного, и удивительного. Вот так устала.
Роман Иванович. Кто бы мог подумать.
Она помнила его совсем другим. Тощий, с ввалившимися щеками, в куртке не по погоде, потому что другой не было. Молчаливый. Он не любил говорить о своих трудностях, это она сама видела. Видела, что голодает, что ночами не спит, что держится из последних сил. Она тогда не делала из этого события. Просто помогала, как умела. Не потому что хотела, чтобы он был благодарен. Потому что иначе было нельзя. Не для неё лично нельзя.
Пожилая женщина и молодость. Иногда между ними пропасть. Алёна смотрела на неё сквозь эту пропасть. А Рома смотрел иначе. Может, потому что сам когда-то нуждался и помнил, каково это.
История о человеческом достоинстве — это не история о том, кто победил, а кто проиграл. Это история о том, как человек остаётся собой, когда ему это сложно. Вот и всё.
Она допила чай. Посидела ещё немного, глядя в окно.
Потом встала, убрала кружку, вытерла стол.
Телефон лежал на подоконнике, там, где она всегда его оставляла. Маленький, простой, кнопочный. Лена всё время говорила: «Мам, давай купим тебе нормальный, со стеклом, с интернетом». Она отказывалась. Этот работал, и ладно.
Она взяла его в руки. Посмотрела на экран.
Было почти восемь вечера. В воскресенье Лена звонит сама, но сегодня была пятница. А она вдруг захотела позвонить. Просто так. Услышать голос.
Набрала номер.
Длинные гудки. Раз, два, три. Лена, наверное, занята, поздно уже, Коля, наверное, делает уроки или рисует. Четвёртый гудок.
— Алло! Мам, ты?
— Я, я. Здравствуй, Лен.
— Привет, мам! Всё в порядке? Что-то случилось?
— Ничего не случилось. Просто решила позвонить. Соскучилась.
Лена помолчала секунду, и Вера Семёновна почти видела, как дочь улыбнулась.
— Мам, ты сегодня как? Не мёрзла? Там у вас холодно?
— Ноябрь, Лена. Всегда холодно. — Вера Семёновна покосилась на тёмное окно. — Но дома тепло. Батареи наконец включили нормально.
— Ну и хорошо. Ты ела?
— Ела, ела. Гречку купила сегодня по акции, очень хорошая гречка.
— Мам...
— Что?
— Ну ты скажи, если надо что, ладно? Я в следующем месяце могу...
— Лена, всё хорошо. — Она сказала это твёрдо, но без раздражения. — Ты мне лучше скажи, как Коля.
Пауза. Потом Лена засмеялась. Тихо, радостно.
— Мам, он сегодня весь день рисовал. Прямо с утра. Я его еле на обед оторвала. Он говорит, хочет тебе картину подарить на Новый год.
— Море? — спросила Вера Семёновна.
— Что?
— Он обещал мне нарисовать море. Помнишь, он говорил?
— А, да! — Лена засмеялась ещё раз. — Не знаю, он не говорил мне, что именно. Секрет, говорит. Дай ему трубку, он тут рядом.
Шорох. Топот. Голос мальчика, громкий и радостный:
— Бабушка!
— Колечка. — Она улыбнулась сама себе, в темноту комнаты. — Привет, мой хороший.
— Бабушка, я сегодня нарисовал небо! Понимаешь, там такой цвет получился, я даже не знал, что так можно. Я смешал два цвета, синий и вот этот, серовато-зелёный, и получилось прямо как настоящее небо перед дождём. Ты видела когда-нибудь такое небо? Оно такое... такое тяжёлое и светлое одновременно.
— Видела, — сказала Вера Семёновна. — Сегодня как раз видела.
— Правда? — Он остановился. — Вот такое, да? Серое, но не тёмное?
— Вот такое. — Она посмотрела в окно, где за стеклом висела ноябрьская морось. — Именно такое.
— Я тебе покажу! Мама сфотографирует и пришлёт. Хочешь?
— Очень хочу.
— Бабушка, а ты как? Ты там не скучаешь?
Она чуть помолчала.
— Нет, — сказала она. — Не скучаю. Сегодня интересный день был.
— Да? — Коля заинтересовался. — Что случилось?
— Да так, — сказала она. — Встретила одного человека. Хорошего человека. Давно не виделись.
— И как?
— Хорошо, — сказала Вера Семёновна. — Хорошо вышел человек.
За окном шёл дождь. В батарее булькало тепло. На столе стояла пустая кружка, и рядом лежали остатки хлеба «Домашний». Авоська висела на крючке у двери, уже лёгкая, пустая.
— Бабушка, а ты на Новый год приедешь? — спросил Коля. Голос у него стал немного тише, чуть просящим.
— Не знаю, Коленька, — ответила она честно. — Посмотрим.
— Приедь, ладно? Я тебе картину покажу. Живую, не сфотографированную. Живую лучше.
— Живую лучше, — согласилась она.
Помолчали оба. Хорошее молчание, не неловкое.
— Бабушка, — сказал Коля вдруг. — Спасибо тебе. За краски.
Она почувствовала, как в груди стало тепло. Не резко, не вдруг. Медленно, постепенно, как бывает, когда долго стоишь на холоде, а потом заходишь в тёплую комнату и тепло сначала не чувствуется, а потом приходит само собой.
— Это тебе спасибо, — сказала она.
— Мне? За что?
— За небо, — сказала Вера Семёновна. — Серое и светлое одновременно. Я только сегодня поняла, что не умела его так видеть.
Коля засмеялся. Чистым, удивлённым смехом двенадцатилетнего мальчика, который ещё не знает, что жизнь бывает тяжёлой. Или знает, но не так. Пусть пока не так.
— Мам, забери трубку, — сказал он кому-то рядом. — Я рисовать пойду, ладно?
Снова Лена.
— Мам, я завтра перезвоню, да?
— Перезвони, — сказала Вера Семёновна. — Спокойной ночи, Лена.
— Спокойной ночи, мам. Береги себя.
— И вы берегите.
Она убрала телефон на подоконник.
Посидела тихо, одна, в тёплой комнате. Дождь за окном не прекращался, но теперь он казался не таким уже холодным. Просто дождь. Просто ноябрь. Просто вечер.
Она думала о том, что завтра надо позвонить в управляющую компанию насчёт крана. И что гречку она сварит с утра, она любила гречку с маслом, это было вкусно и сытно. И что в следующем месяце, может, удастся немного скопить. Понемногу, по чуть-чуть.
И что Коля видит небо. Видит его по-настоящему, вот это серое и светлое одновременно. И переносит на бумагу. И это что-то значит. Это что-то очень важное значит, хотя словами это не объяснишь.
Она встала. Прошла на кухню, выключила свет над плитой. Проверила, закрыт ли кран. Закрыт. Хорошо.
Перед тем как лечь спать, она ещё раз подошла к окну. На улице под фонарём было видно, как рыжая собака лежит на своём месте, свернувшись. Рядом серая. Маленькая, с пятном, устроилась у стены, там, где было чуть теплее.
Сыты сегодня. И ладно.
Вера Семёновна закрыла штору.
Погасила свет.