В шесть утра в ноябре в Балашихе темно, как в шахте. Ангелина шла к двери босиком, наступая на холодный кафель коридора. Звонок не трещал: за дверью кто-то стучал кулаком. Равномерно. Как по расписанию.
Людмила Павловна, мать Ангелины, стояла на площадке в пальто с мокрыми плечами. В одной руке держала сумку. В другой, флакон корвалола.
— Открыла. Я уже думала, ты там померла, — сказала она и шагнула внутрь, не ожидая приглашения.
Флакон поставила на полку в коридоре. Рядом с ключами. Ангелина потом долго будет помнить этот момент.
Звонок от Насти
Муж Константин был в рейсе с понедельника. Ангелина это сказала девочкам сразу, когда рассказывала. Прошлой недели дело, собрала их на кухне, поставила чай, сказала прямо: беременна, почти три месяца. Насте шестнадцать, Вике тринадцать. Обе молчали. Потом Настя встала и ушла к себе. Вика смотрела на мать долго, ничего не сказала, и тоже ушла.
Вечером Настя позвонила бабушке. Что именно говорила, Ангелина не знала. Людмила Павловна жила в Люберцах и добралась в половину шестого утра.
В кухне пах кофе. Ангелина успела поставить чайник до того, как вошла мать.
— Сядь, — сказала Людмила Павловна, но сама не садилась. Стояла у плиты, не снимая пальто.
— Мам, ты хоть разденься.
— Я ненадолго. Мне нужно понять, что здесь происходит. Настя мне вчера звонила в слёзах.
— Я знаю.
— Ты знаешь. И молчишь?
— Я не молчу. Просто они должны были узнать.
Людмила Павловна всё же сняла пальто. Повесила на спинку стула. Разговор будет долгим.
— Ангелина. Тебе сколько лет?
— Сорок три.
— Сорок три, — повторила мать, как будто взвешивала. — А Косте?
— Сорок семь.
— Сорок семь. Дальнобойщик, неделями дома нет. И ты хочешь...
— Мам, я не «хочу». Так вышло.
— «Вышло». — Людмила Павловна смотрела на дочь. — Девочки сказали, что уйдут к отцу. К Андрею. Настя так в трубку и говорила: «к папе».
Ангелина поставила кружку на стол.
— Никуда они не уйдут.
— Ты уверена?
— Это Настя сказала в запале. Ей шестнадцать, мам, не шесть.
— Не шесть! Поэтому она всё понимает! И Вика понимает! Это же не маленькие, которым говоришь «вот вам братик» и всё.
— Тем более. Взрослые — поймут.
Разговор поверх кофе
Людмила Павловна взяла у Ангелины кружку прямо из рук. Поставила обратно на плиту. Жест был странный, как будто убирала улику.
— Ты Константину сказала?
— Нет. Он в рейсе.
— Мать честная. Он не знает?
— Вернётся через три дня, скажу.
— Ты помнишь, что он говорил на прошлый Новый год? При мне говорил. Что у него, мол, и так две дочки, зачем ещё.
— Это была шутка.
— Шутка. Слушай, Гель, ну ты скажи мне. Зачем тебе это?
— Потому что это ребёнок. И он уже есть.
— В твоём возрасте надо думать о последствиях.
— В каком возрасте не надо?
Людмила Павловна смолчала. Поправила воротник кофты. За окном всё ещё темно, только фонарь во дворе мигал через раз.
— Когда ты уходила от Андрея, ты тоже думала?
— Мам.
— Когда замуж выходила второй раз, девочки маленькие были...
— Ты всегда так. Пятнадцать лет — и всё равно.
— Потому что ты не думаешь!
— Мам. Что ты хочешь, чтобы я сделала?
Людмила Павловна не ответила сразу. Смотрела в окно. Потом сказала тихо, почти без голоса:
— Лучше бы обошлось.
Ангелина обернулась.
— Что?
— Я говорю: в твои годы всякое бывает. Может, само... природа сама...
— Остановись.
— Гель, я не то говорю, я просто...
— Я слышала, что ты говоришь. Остановись.
Иди домой
Ангелина открыла дверь в коридор. Не кричала. Голос был ровный, почти безразличный.
— Одевайся. Иди домой.
— Ангелина...
— Ты только что пожелала мне. Вслух. Ты понимаешь, что ты только что сказала?
— Я хотела, чтобы ты...
— Одевайся.
Людмила Павловна надевала пальто долго, с трудом попадая в рукав. У двери остановилась.
— Ты позвонишь?
Ангелина не ответила. Открыла входную дверь.
Мать вышла. Лифт вызывала долго. Ангелина стояла и слушала, как скрипит трос в шахте лифта.
Потом закрыла дверь. Прошла мимо полки в коридоре. Флакон корвалола всё ещё стоял там, где мать его поставила. Рядом с ключами.
Ангелина не стала убирать.
Константин вернулся на четвёртый день
Вошёл с дороги, пахнущий соляркой и долгим рейсом. Бросил куртку на вешалку. Потянулся за кружкой.
— Ты чего такая?
— Костя. Мне нужно тебе сказать.
— Ну говори.
— Я беременна.
Он поставил кружку на стол. Долго молчал. Ангелина успела подумать про всё разом: про девочек, про мать, про то, что говорить утром следующего дня.
— Ну и хорошо, — сказал он.
— Что?
— Хорошо, говорю. — Константин взял кружку и пошёл к чайнику. Спиной стоял. — Сколько месяцев?
— Почти три.
— Тогда ещё есть время. Мне надо будет взять рейсы покороче.
Ангелина стояла у дверного косяка и смотрела на его спину.
— Ты не против?
Он повернулся.
— Гель. Я давно хотел. Думал, уже не судьба. — Сделал глоток. — Против чего тут быть?
За окном выглянуло солнце. Первый раз за неделю. Ноябрь в Балашихе умеет удивить.
Настя молчала ещё две недели. Вика пришла однажды вечером и спросила: если девочка будет, можно назвать Майя? Ангелина сказала, что подумают.
К весне Настя уже читала книжки про первый год жизни. Откладывала закладки, подчёркивала карандашом.
Людмила Павловна не приходила. Звонила дважды: в декабре и в марте. Говорила про давление, про то, что в Люберцах провалилась крышка люка прямо у её подъезда. Про беременность не спрашивала.
Флакон корвалола до сих пор стоит в коридоре. На полке. Рядом с ключами.
Ангелина так и не убрала его.
Если узнали в этой истории кого-то из своих, мать или дочь, подпишитесь: здесь чужие тайны, о которых у нас дома принято молчать.