Не родись красивой 245 Кондрат сел рядом. Теперь уже не на край, а ближе.
Он долго молчал.
Потом достал из внутреннего кармана деньги. Несколько сложенных купюр. Для него, может быть, не огромная сумма. Для Марины — целое богатство.
Он протянул ей.
— Возьми.
Она посмотрела на деньги и отшатнулась.
— Не надо.
— Надо.
— Я не за милостыней.
— Это не милостыня.
— А что?
— Помощь.
— Мне сын нужен.
— Для сына и возьмёшь.
Она молчала.
Кондрат вложил деньги ей в руку, но она не сжала пальцы. Купюры едва не выпали.
— Слушай меня внимательно, — сказал он жёстче. — Сейчас пойдёшь в магазин. Купишь одежду. Платок, бельё, платье, кофту — что найдёшь. Нормальную одежду. Потом поешь. Здесь неподалёку столовая, за углом. Возьмёшь горячего. Поняла?
Марина смотрела на него исподлобья.
— Я не хочу есть.
— Захочешь.
— Мне кусок в горло не пойдёт.
— Заставишь.
— Кондрат…
— Ты должна выглядеть как обычная женщина, — перебил он. — Не как человек, который только что вышел из тюрьмы и привлекает к себе всякий взгляд. Ты поняла?
Она вздрогнула.
Он наклонился ближе и сказал тише, но ещё твёрже:
— Ты стоишь у НКВД, Марина. Здесь лишние взгляды опасны. И для тебя, и для меня, и для Пети.
Имя сына заставило её сжать деньги.
— Не надо шума. Не надо разговоров. Не надо, чтобы кто-то запомнил тебя в этом виде и начал спрашивать.
Марина медленно кивнула.
Теперь она слушала.
— Я постараюсь устроить тебя в больницу, — продолжил он. — Надо посмотреть твои лёгкие.
— Не надо мне больницу.
— Надо.
— Меня опять запрут?
— Нет.
— Я не пойду туда, где решётки.
— Не запрут, — сказал он тяжело. — Я попрошу, чтобы не заперли.
— А Петя? — спросила она.
— Потом поговорим.
— Сегодня?
Он помолчал.
— Если смогу — сегодня.
— Я увижу его?
— Марина…
— Я увижу?
— Не сейчас.
Она сжала губы, чтобы снова не заплакать.
— Когда?
— Когда будет можно.
— Ты опять говоришь, как начальник.
Он устало посмотрел на неё.
— А ты хочешь, чтобы я наврал тебе? Сказал: пойдём прямо сейчас? Нельзя прямо сейчас. И ты сама уже понимаешь почему.
Она отвернулась.
Понимала.
И ненавидела это понимание.
Кондрат встал.
— Купишь всё — вернёшься сюда. В парк. Жди меня.
— Долго?
— Скорее всего, долго.
— До вечера?
— Постараюсь прийти к вечеру.
— А если не придёшь?
Он посмотрел на неё строго.
— Приду.
— Ты уже однажды обещал, — тихо сказала она.
Эти слова повисли между ними.
Кондрат побледнел не лицом — глазами. Взгляд его стал тяжёлым, виноватым, но он не стал оправдываться.
— Теперь приду, — сказал он.
Марина долго смотрела на него. Потом кивнула.
— Я буду ждать.
— И поешь.
Она вдруг почти улыбнулась — слабо, измученно.
— Всё такой же.
— Какой?
— Приказываешь.
— А ты всё такая же — споришь, когда сил нет.
Улыбка тут же исчезла. Но на один миг между ними мелькнуло что-то из прежней жизни — не любовь, не нежность, а узнавание. Это длилось лишь миг. Кондрат повернулся и быстро пошел прочь.
**
К вечеру Марина снова сидела в парке.
На ней теперь были купленные в магазине юбка и кофта. Простые, дешёвые, грубоватые, но новые. Она выглядела уже не так страшно, как утром у здания НКВД, но сама себе казалась переодетой чужой женщиной. Будто не одежду купила, а попыталась накинуть на себя другую судьбу — обычную, мирную, не лагерную.
Только тело её обмануть было невозможно.
В животе громко урчало. То сжимало, то отпускало, то снова скручивало так, что Марина зажмуривалась и хваталась за край скамейки.
Суп.
Горячий, наваристый, с мясом. В столовой она сидела, глядя в тарелку и не верила. Пар поднимался ей в лицо, пахло жиром, картошкой, лавровым листом, мясом — настоящим мясом. Марина ела медленно. Ложка дрожала в руке. Каждая проглоченная капля казалась счастьем.
А теперь это счастье устроило в её измученном животе бунт.
После долгого голодания еда не стала сразу силой. Она стала болью.
Марина скорчилась, пытаясь найти такое положение, в котором живот не резало. Поджала ноги, стыдливо оглянулась, не смотрит ли кто. Никого рядом не было.
— Только бы не сейчас, — прошептала она. — Только бы он пришёл…
Она боялась, что Кондрат не придёт.
Хотя он сказал — приду.
Марина подняла голову на звук шагов.
Кондрат появился на дорожке неожиданно. Шёл быстро, но, заметив её, замедлил шаг. Окинул взглядом: новая одежда, новый платок, согнутая спина, побледневшее лицо.
Подошёл и сел рядом.
— Что с тобой?
Марина не ответила сразу. Она боялась открыть рот: казалось, если заговорит, то боль в животе схватит сильнее. Только глубже согнулась и стиснула зубы.
— Марина, — уже тревожнее сказал он. — Что?
Она сделала маленький вдох.
— В столовой была.
Кондрат посмотрел на неё — и понял. Лицо его, ещё недавно жёсткое, стало тише.
— Поела?
Она кивнула.
— Суп. Мясной.
— Много?
Марина слабо усмехнулась.
— По-моему, нет. А живот думает — много.
— Потерпишь? — спросил он.
— Я много чего терпела, — ответила она тихо. — Это уж как-нибудь.
Он помолчал. Потом сказал:
— Я договорился. Тебя возьмут в больницу.
Марина сразу подняла голову.
— В больницу?
— Да. Обычная больница. Немного подлечат, посмотрят лёгкие. Ты кашляешь кровью, Марина. Это не шутки.
Она отвела глаза.
— Я не за больницей сюда ехала.
— Знаю.
— Я хочу видеть Петю.
Слова вырвались сразу — упрямо, горячо, будто всё, что он сказал до этого, было лишним.
Кондрат кивнул.
— Я помню.
— Тогда веди меня к нему.
— Сейчас тебе даже негде ночевать.
— Я переночую где-нибудь.
— Где?
— На вокзале. В парке. Не впервой.
— Нет.
Она резко повернулась к нему.
— Что — нет?
— Так не будет. Ты пойдёшь в больницу. Тебя накормят нормально, не так, чтобы скрутило пополам. Дадут койку. Врач посмотрит. За это время я найду тебе квартиру. Комнату. Хоть угол для начала.
— Мне не нужен угол.
— Нужен.
— Мне нужен сын.
Кондрат сжал пальцы на колене.
— Марина, послушай меня.
— Я слушаю весь день! — в её голосе вдруг вспыхнуло раздражение. — С утра слушаю: нельзя, потом, подожди, поешь, купи, переоденься, лечись. Я одиннадцать лет ждала! Сколько ещё мне ждать?
— Столько, сколько нужно, чтобы не сломать мальчику жизнь.
Она застыла.
Кондрат сказал это жёстко. Почти резко. С тем самым начальственным нажимом, от которого у неё внутри сразу поднялось сопротивление. Но он смотрел не как начальник.
— У Пети есть семья, — продолжил он. — Понимаешь? Есть мать. Есть отец.
Марина побледнела.
— Мать?
— Да.
— Какая мать? — голос её стал глухим. — Я его мать.
— Ты его родила.
Она вскинулась так, будто он ударил.
— Что?
— Ты его родила, — повторил Кондрат тяжело. — И я этого не отрицаю. Никогда не отрекусь. Но мальчика выходила другая женщина. Держала на руках, когда он болел. Кормила. Выхаживала. Не спала ночами. Любила и любит. Для него она — мать.
Марина смотрела на него расширенными глазами.
Где-то далеко прошли люди, послышался короткий смех и сразу стих.
— Значит, я кто? — спросила она почти беззвучно.
Кондрат не ответил.
— Кто я ему? Бывшая арестантка? Чужая?
— Сейчас — да, — сказал он, и видно было, как тяжело ему даются эти слова. — Сейчас ты для него чужая.
Марина медленно откинулась на спинку скамейки. Лицо её стало пустым.
— Чужая…
— Марина.
— Я его в себе носила, — прошептала она. — Я его родила. Я его грела собой. Я каждый день в лагере вставала только потому, что думала: Петя жив. Петя где-то есть. Петя меня ждёт. А теперь ты говоришь — чужая?
Кондрат закрыл глаза на мгновение.
— Я говорю правду.
— Правда бывает разная.
— Нет. Правда одна. Только режет с разных сторон.
Она горько усмехнулась, но тут же снова скривилась от боли в животе. Прижала ладонь к боку.
Кондрат хотел коснуться её плеча, но не решился.
— Тебе плохо.
— Мне давно плохо.
— Поэтому и надо лечь в больницу.
— А Петя?
— Ты увидишь его.
Она насторожилась.
— Когда?
— Когда сможешь увидеть его так, чтобы он не испугался. Когда у тебя будет где жить. Когда ты сама сможешь стоять на ногах, а не падать от тарелки супа.
— Я не упаду.
— Упадёшь.
— Не тебе знать.
— Мне видно.
Она отвернулась, дыша часто и зло.
— Ты хочешь меня спрятать.
— Я хочу спасти то, что ещё можно спасти.
— Меня не надо спасать.
— Надо. Хотя бы ради Пети.
Это имя снова остановило её.
Продолжение