Сводки с места событий в квартире Репейниковых на улице Рокоссовского напоминают репортаж из зоны стихийного бедствия, где эпицентром стал обычный платяной шкаф. Снаружи, за окном, октябрьский волгоградский ветер с энтузиазмом сдирал со старых акаций последние бурые листья, швыряя их в стекло с такой силой, будто пытался предупредить жильцов о грядущем. Однако внутри было не до предупреждений. Артем Репейников, учитель физкультуры с пятнадцатилетним стажем и стальной выправкой, стоял посреди прихожей, пытаясь осознать, почему его привычный спортивный шаг сегодня скован странным трикотажным сопротивлением в районе коленей.
— Артем, — раздался из глубины коридора голос его супруги, Виктории, главного режиссера местного оперного театра. Голос был поставлен идеально — в нем слышались и медь, и надвигающаяся буря, и предчувствие трагедии уровня Верди. — Артем, я не хочу делать поспешных выводов, но почему на тебе моя плиссированная юбка цвета спелой сливы? И почему ты пытаешься заправить в нее свою олимпийку?
Репейников-старший медленно опустил взгляд вниз. В зеркале отражался монументальный мужчина в кроссовках, чьи мускулистые икры венчала изящная юбка в складку. Октябрьские сумерки в Волгограде коварны: в пять утра, когда Артем собирался на раннюю тренировку, в спальне царила такая тьма, что он просто нащупал на общей вешалке нечто мягкое и темное.
— Это... — Артем замялся, пытаясь подобрать педагогический термин для произошедшего. — Это была техническая ошибка при распределении инвентаря, Вика. Я думал, это мои новые широкие шорты для кроссфита. Знаешь, сейчас в спорте такие тренды — оверсайз, свобода движений, вентиляция.
— Вентиляция? — Виктория вышла на свет, ее глаза сверкали. — Ты надел мою лучшую юбку для репетиций «Аиды»! Ты понимаешь, что это не просто предмет одежды? Это часть композиционного решения! Ты в ней выглядишь не как атлет, а как очень сердитая шотландская бабушка, которая забыла надеть волынку. Снимай немедленно, у нас через десять минут за столом будет отец Сергий, твой кум. Он приехал из области не для того, чтобы видеть триумф гендерной нейтральности в отдельно взятой квартире.
В этот момент дверь кухни распахнулась, и на пороге возник старший сын, Матвей. На нем была футболка с надписью «Земля в огне» и выражение лица человека, который только что обнаружил в океане новый остров из пластиковых бутылок. В руках он держал плакат, нарисованный фломастерами на обратной стороне старых обоев.
— Смена повестки! — провозгласил Матвей, игнорируя юбку отца. — Пока вы тут спорите о тряпках, планета задыхается! Мама, я официально заявляю: я перехожу на стадию радикального экологического протеста. Наш завтрак — это кладбище этических норм. Я объявляю кухонный митинг. Пока мы не перейдем на полностью безвредный для экосистемы рацион, я буду стоять здесь.
— Матвей, сынок, — вздохнул Артем, пытаясь распутать запутавшийся в складках юбки ремень. — У нас на завтрак овсянка. Какое кладбище? Овсянка — это трава. Она не страдала.
— Она росла в монокультуре! — парировал старший. — Это разрушает биоразнообразие почвы! К тому же, молоко в ней — продукт эксплуатации. Я требую овсяного молока, упакованного в перерабатываемый картон, а не в этот пластиковый ужас, который вы притащили из супермаркета. Отец, твоя юбка — это, кстати, тоже символ перепотребления. Почему у тебя две штанины, а тут одна общая? Это же экономия материала, это экологично! Поддерживаю твой манифест.
— Это не манифест, Матвей, это недоразумение! — гаркнул Артем. — Вика, где мои штаны?
— Твои штаны, дорогой мой физрук, висят в ванной, потому что ты вчера облил их протеиновым коктейлем, — Виктория прижала ладони к вискам. — А теперь быстро переодевайся, потому что гость уже в лифте. Я слышу, как скрипит трос.
В прихожую, как тени, выскользнули младшие Репейниковы. Средний сын, Семен, молчаливый и загадочный, сел на пуфик и начал внимательно изучать шнурки на кроссовках отца. Младшая, Лизонька, поправила на носу очки и строго посмотрела на мать.
— Мамочка, — негромко, но отчетливо сказала Лиза. — Режиссерка — это феминитив, который допустим в разговорной речи, но в официальном контексте я бы предпочла, чтобы ты называла себя режиссером. И слово олимпийка пишется через о, хотя ты его не писала, а произнесла, но интонация была проверочной. Папа, слово кроссфит пишется с двумя с. И твоя юбка... она не гармонирует с твоим волевым подбородком.
Семен поднял голову, посмотрел на отца, потом на плакат Матвея, потом на закипающий на кухне чайник.
— Суета, — веско произнес он. Это было его первое слово за последние четыре дня.
— Вот именно, Семен! — подхватила Виктория. — Сплошная суета и декаданс! Артем, марш в спальню!
Но было поздно. Раздался звонок в дверь. Тяжелый, уверенный звонок человека, который привык к тому, что ему открывают. На пороге стоял отец Сергий. Огромный, бородатый, пахнущий ладаном, деревенским ветром и почему-то немного копченой рыбой. Он зашел, пригибая голову в дверном проеме, и замер, оглядывая сцену: Репейников-старший в плиссированной юбке, Матвей с плакатом против овсянки, Лиза с орфографическим словарем в руках и Виктория, застывшая в позе умирающего лебедя.
— Мир дому сему, — медленно произнес отец Сергий, крестя пространство перед собой. — Я, конечно, слышал, что в городе моды меняются быстро, но чтобы Артем Георгиевич так радикально сменил амплуа... К какому празднику готовимся, православные? К маскараду или к покаянию?
— К кухонному митингу, дядя Серёжа! — радостно сообщил Матвей. — Присоединяйтесь к борьбе против пластика! Овсянка — это зло!
— Овсянка, говоришь? — отец Сергий аккуратно поставил на пол тяжелый рюкзак. — Ну, в монастырях на ней веками стоят, и ничего, дух крепок. А вот Артем... Брат, ты зачем в женское облачился? У вас тут что, оперная постановка на дому? Вика, ты мужа в кордебалет зачислила?
— Это трагическая случайность, батюшка, — простонала Виктория, закрывая лицо руками. — У нас в семье сегодня день перепутанных ролей. Артем просто... он очень торопился.
— В педагогике это называется наглядным пособием, — нашелся Артем, стараясь придать лицу максимально серьезное выражение. — Я демонстрировал детям, как важна внимательность к деталям. Вот, не посмотрел в зеркало — и концепция образа нарушена.
— Нарушена — это мягко сказано, — заметил отец Сергий, проходя вглубь квартиры. — У тебя, Артем, левая складка замялась. Не по уставу. Но ладно, бог простит, а я привез вам сазана. Настоящего, ахтубинского. Пять килограммов живого веса.
Матвей издал звук, похожий на стон раненого тюленя.
— Сазан! Убиенное существо! Дядя Серёжа, вы привезли труп в наш дом! Это неэтично! Моя совесть не позволит мне находиться в одной комнате с жертвой рыболовного промысла!
Семен посмотрел на Матвея, потом на рюкзак, из которого доносился отчетливый запах рыбы.
— Голод — не тетка, — философски заметил средний сын и отправился на кухню.
— Не тетка, а мать родная для дисциплины, — одобрил священник. — Ну что, хозяйка, будем сазана жарить или в духовочке томить? У меня и травы припасены, и маслице домашнее. А ты, Артем, иди уже, смени греховный наряд. А то у меня когнитивный диссонанс начинается: вроде физрук, а вроде и Агриппина Саввишна с нашего прихода.
Через пятнадцать минут обстановка в квартире Репейниковых стабилизировалась, но лишь на первый взгляд. Артем, наконец-то облаченный в свои законные тренировочные штаны, возился на кухне с рыбой под строгим надзором Лизы.
— Папа, нож должен быть под углом сорок пять градусов, — вещала младшая, поправляя очки. — И слово сазан — тюркского происхождения, ударение на второй слог. Ты его чистишь так, будто это не рыба, а вражеский бастион. Соблюдай симметрию чешуи.
— Лиза, — пропыхтел Артем, сражаясь с особо крепким плавником. — У меня по плану сегодня была круговая тренировка в зале, а не анатомическое вскрытие ихтиофауны. Почему в этой семье каждый считает своим долгом давать мне методические указания?
— Потому что ты — база, — подал голос Семен из угла, где он сидел с томиком Марка Аврелия. — База должна быть устойчивой.
Тем временем в гостиной разворачивалась идеологическая битва. Матвей, прикрепив плакат к книжному шкафу, пытался просветить отца Сергия.
— Понимаете, дядя Серёжа, мир на грани катастрофы. Мы потребляем больше, чем планета может восполнить. Каждый раз, когда вы едите этого сазана, вы крадете будущее у моих детей!
Священник, мирно пивший чай с сушками, внимательно посмотрел на крестника.
— Послушай, Матвей. Сазан этот в реке жил, горя не знал, пока в сеть не попал. А сеть та из натуральной бечевки была, не из пластика. И вообще, в Писании сказано, что человеку дано владычествовать над рыбами морскими. Но владычествовать — это не значит губить почем зря. Мы его сейчас с молитвой употребим, во славу Божию и для укрепления твоих растущих костей. А кости у тебя, я смотрю, тонковаты для спасителя планеты. Ты на одной овсянке далеко не уедешь, митинги — дело энергозатратное.
— Это эксплуатация животных! — не сдавался Матвей. — Я перехожу на питание солнечным светом и праной.
— Прана в Волгограде в октябре жидкая и холодная, — заметил Артем, заходя в комнату с противнем. — Ветром ее сдувает. Вика, где противень?
— Противень в оперном! — крикнула Виктория из спальни, где она пыталась найти свою юбку, которую Артем в спешке бросил где-то на полпути к искуплению. — Мы его использовали как реквизит для грома в «Риголетто»! Возьми старую чугунную сковородку!
— Гром в сковородке — это концептуально, — пробормотал Артем. — Так, дети, все к столу. Лиза, брось словарь. Матвей, сверни транспарант. Семен... ты просто иди.
Обед Репейниковых обещал быть эпическим. Октябрьский ветер за окном завыл сильнее, в окна ударил первый холодный дождь, превращая город в серую акварель. В квартире же пахло чесноком, запеченной рыбой и легким безумием.
Отец Сергий сел во главе стола, степенно перекрестился и посмотрел на Артема.
— А знаешь, брат, я ведь сначала грешным делом подумал, когда тебя в юбке увидел, что ты к нам в деревню переезжать собрался. У нас там дед Пахом в таком же ходит — удобно, говорит, вентиляция, опять же, и ноги не преют, когда в огород выходишь. Мы его за блаженного держим.
— Я не блаженный, я просто жертва плохой освещенности! — огрызнулся Артем, раскладывая рыбу. — Вика, почему у нас такие тусклые лампочки в спальне?
— Потому что это создает атмосферу интимности и театрального таинства, — отозвалась Виктория, царственно опускаясь на стул. — К тому же, Матвей сказал, что мощные лампы убивают мотыльков и тратят лишние киловатты.
— Мощные лампы — это световое загрязнение, — подтвердил Матвей, подозрительно косясь на кусок сазана в своей тарелке. — Но я признаю, запах этого... объекта... вызывает у моего организма атавистические позывы к потреблению белка.
— Это не позывы, это голос совести, — наставительно сказал священник. — Ешь, Матвей. Планета подождет, пока ты пообедаешь. А юбка твоей мамы, Артем, на тебе сидела неплохо. Только осанку надо было держать. Физрук все-таки.
Лиза, которая уже успела аккуратно разобрать свою порцию на волокна, вдруг замерла.
— Папа, а ты знаешь, что когда ты шел в этой юбке к двери, ты совершил три грамматические ошибки в одном предложении? Ты сказал: «Кто там приперся в такую рань?». Во-первых, приперся — это просторечие, не соответствующее статусу педагога. Во-вторых, в такую рань — это фразеологизм, который в одиннадцать утра звучит нелогично. А в-третьих, ты забыл про вежливость перед гостем.
— Лизонька, — Артем вздохнул, — когда на тебе надета плиссированная юбка вместо штанов, логика и вежливость отступают на второй план, уступая место инстинкту самосохранения.
— Самосохранение — это иллюзия, — подал голос Семен, медленно пережевывая рыбу. — Все мы — пыль на ветру.
— Какая глубокая мысль для тринадцати лет, — восхитился отец Сергий. — Ты, Семен, далеко пойдешь. Или в монахи, или в философы. Там тоже говорить много не надо, главное — вовремя и значительно.
Застолье продолжалось. Виктория рассказывала о том, как на репетиции тенор отказался петь, потому что декорации «слишком давят на его ауру», Артем жаловался на новые нормативы ГТО, которые, по его мнению, придумали люди, видевшие спорт только по телевизору, а Матвей потихоньку, чтобы не нарушать имидж экоактивиста, съел уже второй кусок сазана.
— Слушайте, — вдруг сказала Виктория, прислушиваясь к звукам из прихожей. — А что это там скребется?
Все замолчали. Из коридора доносился странный звук — как будто кто-то очень маленький, но очень настойчивый пытался передвинуть шкаф.
— Это дух перепотребления пришел за моей юбкой, — пошутил Артем, но на всякий случай встал.
В прихожей обнаружился соседский кот Барсик, который каким-то чудом проскользнул в дверь вместе с отцом Сергием и все это время прятался за вешалкой. Теперь же он обнаружил брошенную юбку и с упоением в ней запутался, превратившись в ворчащий шерстяной комок с фиолетовыми складками.
— Вот видите! — воскликнул Матвей. — Даже кот понимает, что текстильная промышленность — это ловушка! Он протестует вместе со мной!
— Кот просто запутался в твоих амбициях, Вика, — заметил Артем, выпутывая Барсика. — Смотри, он когтем зацепку сделал. Теперь это точно не для оперы, а для дачи.
— Зацепка — это шрам на теле искусства, — трагично произнесла Виктория. — Но, пожалуй, после того, как в этой юбке дефилировал учитель физкультуры весом в сто килограммов, зацепка — это меньшее из зол.
Отец Сергий громко рассмеялся, и этот смех, густой и добрый, казалось, разогнал октябрьскую хмурость внутри квартиры.
— Ну и семейка у вас, Репейниковы. Один в юбке, другой в митинге, третья в словаре, четвертый в нирване. Как вы вообще выживаете в этом городе?
— Мы не выживаем, батюшка, — Артем приобнял жену и детей. — Мы тренируемся. Каждый день — как олимпийские игры по терпению и юмору.
— Терпение — это добродетель, — согласился священник. — А юмор — это способ не сойти с ума, когда реальность становится слишком похожа на плохую оперу. Кстати, Вика, а у вас в театре штаны для режиссеров выдают? А то Артему, я смотрю, понравилось экспериментировать с гардеробом.
— Только если он согласится играть роль немого стражника, — улыбнулась Виктория. — У него отлично получается молчать с загадочным видом, когда он в юбке.
Лиза подняла палец вверх.
— Мама, в данном контексте правильно говорить «молчание было красноречивым». И папа, юбка — это существительное женского рода, но в твоем случае это стало наречием образа действия.
— Как это? — не понял Артем.
— Ну, ты действовал... юбочно, — хихикнула Лиза.
Семен посмотрел на всех, допил чай и произнес свою вторую мудрость за день:
— Хорошо посидели.
И с этим никто не смог поспорить. Ветер за окном продолжал рвать листья, Волгоград погружался в вечерние сумерки, но в квартире Репейниковых было тепло. Сазан был съеден, митинги отложены до ужина, а фиолетовая юбка, ставшая символом семейного хаоса, мирно висела на спинке стула, ожидая своей дальнейшей судьбы — то ли в качестве дачного наряда, то ли как напоминание о том, что даже самый строгий физрук может иногда стать случайным артистом.
— Знаешь, Артем, — сказал отец Сергий, собираясь уходить. — Ты в следующий раз, когда штаны искать будешь, свет все-таки включи. А то вдруг Вика решит костюм для «Лебединого озера» домой принести. Боюсь, пачка тебе пойдет меньше, чем плиссе.
— Пачка — это уже высшая лига, — усмехнулся Артем. — К ней нужно психологически подготовиться. Но Матвей, я думаю, одобрит — перьев там много, натуральный продукт.
— Перья должны быть синтетическими! — мгновенно отозвался из комнаты старший сын. — Ни одна птица не должна страдать ради папиного балета!
Смех снова наполнил квартиру. Репейниковы провожали гостя всей толпой, создавая в дверях такую пробку, что Лиза не преминула заметить: «Скопление людей в замкнутом пространстве ведет к нарушению личных границ и речевому шуму». Но на нее никто не обиделся. В этой семье шум был признаком жизни, а хаос — формой любви.
Вечером того же дня, когда дети наконец улеглись, а Барсик был возвращен законным хозяевам вместе с порцией извинений и кусочком сазана, Артем и Виктория сидели на кухне.
— Вик, — тихо сказал Артем. — А ведь юбка действительно была удобная.
Виктория посмотрела на него долгим взглядом, в котором смешались нежность и желание вызвать психиатрическую бригаду.
— Репейников, даже не думай. Завтра у тебя тренировка у девятых классов. Если ты придешь к ним в плиссе, Волгоград этого не переживет.
— Ладно, — вздохнул физрук. — Оставим это для домашнего пользования. В качестве элемента психологической разгрузки.
За окном наконец утих ветер. Город засыпал под тихий шелест дождя, а на кухонном столе Репейниковых лежал забытый Матвеем плакат, на котором детским почерком было написано: «Мир спасет доброта... и овсяное молоко». Лиза, проходя мимо в ванную, не удержалась и красным карандашом исправила «овсянное» на «овсяное», поставив на полях крошечную пятерку. Жизнь продолжалась, и впереди было еще много утр, когда в темноте можно было перепутать не только одежду, но и саму реальность. Но пока в этой реальности была рыба от кума, оперные страсти и мудрое молчание среднего сына, Репейниковы знали: они справятся с любым октябрем.
Через неделю эта история обросла подробностями и стала легендой школьного спортзала. Артем, конечно, не признался, что надел юбку, но на вопрос коллег о том, как прошли выходные с гостем-священником, ответил кратко и по-физруковски:
— Провели интенсивную тренировку по укреплению семейных скреп. Включая метание сазана и упражнения с текстилем.
А Виктория, стоя на репетиции перед хором, ловила себя на мысли, что когда тенор в очередной раз начинает капризничать, ей хочется просто сказать: «Дорогой, вы еще моего мужа в плиссировке не видели. Вот это была драма, вот это была экспрессия!». И, улыбаясь своим мыслям, она давала отмашку оркестру, и музыка наполняла зал, такая же сложная и прекрасная, как один обычный день в семье Репейниковых.