Аэропорт Манауса в семь утра пах кофе, авиационным керосином и чьей-то назойливой туалетной водой «Тропический бриз». Семья Плюшкин-Драконовских занимала стойку выдачи багажа номер семь с видом людей, привыкших к тому, что жизнь периодически преподносит сюрпризы. Просто обычно эти сюрпризы были запланированы заранее и внесены в экспедиционный журнал под соответствующим пунктом.
— Багаж прибудет через двадцать минут, — сообщила сотрудница авиакомпании, не поднимая глаз от монитора.
— Точнее — через восемнадцать, — поправил её Иван Плюшкин-Драконовский, сверившись с часами. Он был высоким мужчиной с аккуратной бородой и взглядом человека, который привык смотреть в микроскоп. — Самолёт приземлился в 6:41, стандартное время выгрузки на внутренних рейсах составляет...
— Ваня, — мягко перебила Амелия, поправляя на голове шляпу с широкими полями, украшенную искусственными орхидеями. — Дай женщине работать.
Амелия Плюшкина-Драконовская была именно такой женщиной, которую сложно не заметить. Сегодня она была одета в платье собственного производства — струящийся шёлк цвета малахита с принтом в виде отпечатков листьев папоротника. Рядом с сосредоточенным Иваном она выглядела как тропическая птица, случайно севшая на плечо энтомологу.
Борис, двенадцатилетний сын, стоял чуть поодаль и делал записи в своём потрёпанном блокноте. За последние сорок минут он успел зафиксировать подозрительное поведение трёх пассажиров, несоответствие количества чемоданов на ленте заявленному числу рейсов и странный знак на стене, который при определённом угле зрения напоминал масонский символ.
— Мама, — сказал он, не отрываясь от записей, — ты заметила, что сотрудница дважды нажала на одну и ту же клавишу? Это явно шифр.
— Это явно нервный тик, — ответила Амелия рассеянно. Она смотрела на потолок аэропорта, где под вентиляторами слабо покачивалась какая-то декоративная пальмовая ветвь. — Боже, какая фактура. Вот тебе и коллекция «Джунгли-Кутюр», раздел третий, пункт «аксессуары».
Ульяна тем временем сидела на чемодане — единственном, который они взяли как ручную кладь, — и мастерила что-то из стаканчика от кофе, двух трубочек и клочка упаковочной бумаги. На вопрос «что это?» она отвечала уклончиво: «Прибор для измерения ветра», — хотя прибор больше напоминал миниатюрную катапульту.
Лента конвейера наконец зашевелилась.
Выехал один чемодан. Потом второй. Потом третий — чужой. Потом ещё один чужой. Потом лента остановилась.
Иван посмотрел на часы. Потом на ленту. Потом снова на часы.
— Здесь должно быть четыре единицы нашего багажа, — произнёс он тоном человека, обнаружившего, что в пробирке не тот реагент. — Большой алюминиевый кейс со спектрометром. Два экспедиционных рюкзака. И переноска с Зефиром.
Пауза.
— Переноска с Зефиром, — повторил он, медленно.
— Зефир! — Ульяна вскочила так резко, что её прибор для измерения ветра улетел под ближайшую скамейку. — Папа, где Зефир?!
Сотрудница авиакомпании, которую звали Клаудиа, за двенадцать лет работы видела многое. Но когда она открыла данные о рейсе и увидела маршрут четырёх зарегистрированных единиц багажа семьи Плюшкин-Драконовских, она на секунду замолчала с видом человека, которому очень не хочется говорить то, что он сейчас скажет.
— Ваш багаж... — начала она.
— Да? — Иван навис над стойкой с видом учёного, ожидающего результата эксперимента.
— Он улетел на Галапагосские острова.
Тишина была такой плотной, что сквозь неё можно было пройти только с мачете.
— На Галапагосы, — повторил Иван.
— Именно.
— Мой спектрометр модели БС-7 стоимостью восемьдесят тысяч евро, — произнёс он очень спокойно, — летит сейчас над Тихим океаном.
— По всей видимости, да.
— Мои эскизы! — Амелия схватилась за шляпу. — Там была папка с сорока эскизами! Весенняя коллекция! Раздел «Лианы»! Раздел «Биолюминесценция»!
— Зефир!!! — Ульяна смотрела на Клаудию глазами человека, которому только что сообщили, что его единорог улетел в Антарктиду.
Борис молча открыл новую страницу в блокноте и написал крупными буквами: **ОПЕРАЦИЯ «ВЕРНУТЬ ЗЕФИРА»**. Ниже добавил: *Подозреваемые: авиакомпания (высокая степень виновности), система маркировки багажа (соучастник), возможно — масонский знак на стене (выясняется).*
То, что последовало дальше, Клаудиа потом рассказывала коллегам ещё долго. Семья не кричала. Не скандалила. Они просто... начали действовать.
Иван немедленно достал ноутбук и открыл таблицу. «Если багаж сел в Кито, то с учётом времени таможенного досмотра, скорости перемещения между терминалами и стандартного протокола работы с ошибочно маршрутизированным грузом...» — он бормотал себе под нос, набирая что-то с такой скоростью, будто расшифровывал геном неизвестного растения.
Амелия тем временем уже разговаривала по телефону. С кем — было неясно, потому что она периодически переходила с русского на итальянский и обратно.
— Карло, *caro*, да, я в Манаусе, да, катастрофа, нет, не та катастрофа что в Милане, другая... Слушай, у тебя есть знакомые на Галапагосах?
Выяснилось, что у Амелии Плюшкиной-Драконовской, куратора нескольких крупных модных фестивалей и члена жюри Парижской недели моды, знакомые были буквально везде. Включая, как оказалось, биологическую исследовательскую станцию Чарльза Дарвина на острове Санта-Крус.
— Там работает Пабло, — сообщила она, вешая трубку. — Мы познакомились в Барселоне на выставке «Природа и текстиль». Он говорит, что если багаж действительно прилетит на Галапагосы, на таможне его задержат. Особенно если там живое животное.
— Зефир не просто животное! — возмутилась Ульяна.
— Именно поэтому его задержат, — сказал Борис, не отрываясь от блокнота. — Живые животные на таможне проходят карантин. Минимум сорок восемь часов. Это нам на руку. — Он поднял голову. — Папа, сколько времени нужно, чтобы добраться от Манауса до Галапагосов?
Иван уже считал.
— С учётом пересадки в Кито — около десяти часов. Но нам нет смысла лететь на Галапагосы лично. Нам нужен человек там и нам нужно организовать переотправку.
— Пабло! — напомнила Амелия.
— Пабло — биолог, — уточнил Иван. — Он разбирается в черепахах. Но таможенный протокол для транспортировки редких животных через три юрисдикции требует...
— Ваня, — Амелия взяла его за руку, — Пабло — *биолог* на Галапагосах. Он знает таможню как свои пять пальцев. Доверься мне.
Иван посмотрел на неё. Потом на список уравнений на экране ноутбука. Потом снова на неё.
— Хорошо, — сказал он. — Но я составлю перечень необходимых документов.
— Разумеется, — улыбнулась Амелия.
Пока родители занимались логистикой, дети не теряли времени. Борис методично опрашивал сотрудников аэропорта, записывая показания с серьёзностью следователя по особо важным делам. Ульяна тем временем раздобыла у уборщика кусок картона, три маркера и скотч и смастерила плакат с надписью: «ЗЕФИР, МЫ ТЕБЯ НАЙДЁМ» — с рисунком ленивца, который получился неожиданно похожим на Иван Ивановича.
— Это для моральной поддержки, — объяснила она.
— Кого именно? — спросил Борис.
— Нас.
Следующие шесть часов напоминали слаженную работу механизма, детали которого были явно спроектированы разными инженерами из разных эпох, но как-то всё равно работали вместе. Иван через авиакомпанию запустил официальный протокол розыска багажа и одновременно разослал в три научных института письма с просьбой подтвердить ценность спектрометра для таможенных целей. Амелия через свою невероятную сеть контактов установила личный контакт с начальником таможни аэропорта Балтра и, кажется, пообещала ему именное приглашение на следующий показ в Париже. Борис составил детальную хронологию событий и нашёл в ней «три ключевых аномалии», которые, по его мнению, указывали на системный сбой в программном обеспечении сортировки. Что, как выяснилось, было чистой правдой — на стойке регистрации произошёл сбой, из-за которого бирки на их багаже получили код другого рейса.
— Я это и говорил с самого начала, — удовлетворённо записал Борис в блокнот.
Ульяна тем временем нашла в кафе аэропорта кусок кожуры авокадо, два зубочистки и салфетку, из которых соорудила нечто, названное ею «передатчиком сигналов для ленивцев». На вопрос о принципе работы она ответила: «Ну, Зефир почувствует».
Ответ от Пабло пришёл через четыре часа. Багаж действительно прилетел на Балтру. Зефир был задержан на таможне, пребывал в добром здравии, спал вниз головой прямо в переноске и совершенно не реагировал на происходящее вокруг. Спектрометр и эскизы были опечатаны как потенциально ввозимое оборудование и подлежали проверке.
— Зефир спит, — с облегчением выдохнула Ульяна. — Значит, с ним всё хорошо.
— С ним всё хорошо, когда он спит, когда ест и когда висит, — заметил Борис. — То есть практически всегда.
На следующее утро, когда перевозка была наконец согласована и багаж уже летел обратно через Кито и Боготу, семья сидела на веранде небольшого отеля в Манаусе. Джунгли начинались буквально за забором — тёмные, влажные, полные звуков, которые Иван классифицировал автоматически, даже когда думал о другом.
— Знаешь, — сказал он вдруг, — пока мы ждали, я разговорился с местным гидом. Он говорит, что в пяти километрах отсюда есть участок, где ночью видели голубое свечение от растений. Это может быть именно то, что я ищу. Bioluminescens amazonicus предположительно встречается именно в этом секторе...
— Ваня, — Амелия не подняла глаз от блокнота, в котором набрасывала новые эскизы — вдохновлённая, как ни странно, видом влажных разводов на стене отеля. — Твой спектрометр летит через Боготу.
— Я знаю. Но у меня есть телефон с хорошей камерой и полевой журнал. Этого достаточно для предварительной фиксации.
Амелия посмотрела на него поверх блокнота. В её взгляде было что-то тёплое и слегка беспомощное — взгляд человека, который давно смирился с тем, что любит учёного.
— Борис, ты идёшь с папой?
— Разумеется, — Борис уже надевал рюкзак. — Там наверняка есть следы. Я зафиксирую всё.
— А я? — Ульяна подняла голову.
— А ты остаёшься со мной, — сказала Амелия. — Мне нужен второй взгляд на эти эскизы. У тебя хорошее чувство формы.
Ульяна просияла так, будто её только что назначили главным дизайнером Вселенной.
Зефир прилетел на следующий день. Переноску открыли прямо в аэропорту, и ленивец медленно, с достоинством вышел наружу, огляделся по сторонам с видом аристократа, случайно оказавшегося на вечеринке не того класса, и немедленно полез на Ульяну — своё любимое место для сна.
— Зефир! — Ульяна прижала его к себе. — Ты летал на Галапагосы! Ты видел черепах!
Зефир закрыл глаза.
Иван открыл кейс со спектрометром — всё на месте, ни царапины. Амелия развязала папку с эскизами и замерла.
— Что-то не так? — встревожился Иван.
— Нет, — медленно произнесла она. — Смотри.
На одном из эскизов, в правом нижнем углу, красовалась маленькая чёткая отметина — след от крошечной лапки. Зефир, видимо, в какой-то момент стресса при посадке проявил свою знаменитую неожиданную прыть и прошёлся по папке.
— Это... — Амелия смотрела на отпечаток.
— Испорчен эскиз? — осторожно спросил Борис.
— Нет, — Амелия вдруг улыбнулась. — Это идея для принта. «Следы ленивца». Коллекция «Медленная жизнь». Боже, это гениально.
Иван посмотрел на след. Потом на Амелию. Потом на Зефира, который, не подозревая о своём вкладе в высокую моду, мирно сопел на плече Ульяны.
— Ты серьёзно, — сказал он. Не вопрос — констатация.
— Абсолютно.
— Это непредсказуемо и совершенно ненаучно.
— Именно поэтому это прекрасно, — сказала Амелия и поцеловала его в щёку.
Борис записал в блокноте: *Операция «Вернуть Зефира» завершена успешно. Все предметы возвращены. Виновник установлен — программный сбой системы маркировки. Побочный эффект: новая коллекция мамы. Вывод: хаос иногда работает на нас.*
Ульяна спросила у Зефира:
— Тебе понравились Галапагосы?
Зефир не ответил. Но в его лапке обнаружилась маленькая блестящая пуговица с формы таможенного инспектора аэропорта Балтра.
Семья Плюшкин-Драконовских переглянулась.
— Даже не спрашиваю, — сказал Иван, закрыл кейс со спектрометром и предложил жене руку.