Глава 1. Еще три дня
Супермаркет в пятницу вечером – это не место для медитаций. Это гул касс, грохот тележек и лица людей, которые мечтают только об одном: поскорее доползти до дивана. Елена стояла перед молочным стеллажом. В левой руке – корзинка с набором «стандартной семьи»: два батона, пакет молока, десяток яиц и замороженные блинчики на случай, если завтра будет лень вставать к плите.
Она зависла над баночками с йогуртом. «Черника–злаки». Черника была нарисована так сочно, что на секунду захотелось верить: внутри и правда ягоды, а не крахмал с красителем. Елена перевернула баночку, выискивая дату.
– Семнадцатое, – сказала тихо. – Значит, еще три дня.
И вдруг её прошибло. Семнадцатое число. Через три дня этот йогурт станет негодным, его выкинут. А что с ней самой? Ей сорок два. Если прикинуть по средним меркам, её «срок годности» как активной, чего–то желающей женщины тоже неумолимо тает. А она стоит здесь, в этом холодном отделе, и тратит пять минут жизни на выбор копеечного десерта.
– Лена, ты чего зависла? – раздался над ухом знакомый голос.
Она вздрогнула. Рядом стояла Наташа, бывшая одноклассница. Выглядела Наташа… честно говоря, неважно. Уставшая, в какой–то бесформенной куртке, зато с полной тележкой пива и чипсов.
– Да так, Наташ. Дату проверяю.
– Ой, я тебя умоляю! – Наташа махнула рукой. – День туда, день сюда – не отравитесь. Мои вон всё метут, даже не смотрят. Слушай, ты слышала про Галку Соколову?
– Нет, а что с ней?
– Развелась! Представляешь? Пятнадцать лет брака, двое детей, квартира в ипотеке. Взяла и ушла к какому–то художнику в коммуналку. Говорит: «Хочу дышать». Дура, да? В нашем–то возрасте – и дышать.
Елена выдавила улыбку.
– Наверное.
– Ладно, побежала я, а то мои там уже в дверях стоят. Созвонимся!
Наташа укатила свою дребезжащую тележку, а Елена так и осталась стоять с йогуртом в руке. «Хочу дышать». Фраза звучала пошловато, как в дешевом сериале, но внутри у Елены что–то предательски отозвалось.
Дома было привычно. Пахло жареным луком – Толик, муж, решил проявить инициативу и пожарил картошку.
– Лен, ты чего так долго? – крикнул он из кухни, не отрываясь от телевизора. – Там футбол скоро, я думал, успеем поужинать.
Елена прошла в коридор, поставила пакеты на пол. Дочь, Катя, промелькнула тенью из своей комнаты в ванную. В ушах – огромные наушники, на лице – выражение «оставьте меня все в покое».
– Кать, привет, – сказала Елена.
– Угу, – донеслось из–за закрытой двери.
Это «угу» было официальным языком их семьи последние пару лет. Елена зашла на кухню. Толик сидел в майке–алкоголичке, которую она сто раз обещала выбросить. Он выглядел довольным. Перед ним стояла сковородка, на которой шкварчало что–то жирное.
– Садись, мать, – бодро сказал он. – Сейчас по–простому, по–мужски. Чайник поставь, а?
Елена смотрела на его затылок, на крошки на столе, на окно, за которым медленно засыпал их типовой район. Она вспомнила Наташу с её пивом, Галку с её художником и этот чертов йогурт.
– Я не хочу картошку, Толь.
Муж медленно обернулся.
– В смысле? Ты же любишь. С луком, зажаристую.
– Я её не люблю. Ты её любишь. А я её ем, потому что ты её жаришь.
Толик нахмурился, пытаясь понять, шутит она или нет.
– Ну… а что ты хочешь? Давай пельмени сварю.
– Я хочу знать, почему мы перестали разговаривать о чем–то, кроме продуктов и коммуналки, – тихо сказала Елена.
– Лен, ну ты чего? Опять на работе накрутили? – Толик подошел и попытался приобнять её за плечи. От него пахло жареным маслом и немного – старой привычкой. – Всё же нормально. Дом – полная чаша, дочь растет, отпуск в августе. Чего тебе не хватает?
Елена аккуратно отстранилась.
– Мне не хватает воздуха, Толь. Самое смешное, что это даже не моя фраза.
Она развернулась и вышла из кухни. Взяла с вешалки плащ, который только что повесила.
– Ты куда? – Толик выскочил в коридор с вилкой в руке. – А ужин? А футбол?
– Поужинайте без меня. И Катю покорми. Я пойду пройдусь.
– Куда ты пойдешь на ночь глядя? Лена!
Она закрыла дверь, не дожидаясь финала. Лифт ехал долго, останавливаясь на каждом этаже. В зеркале кабины на неё смотрела женщина с аккуратной стрижкой и бесконечно усталыми глазами.
Выйдя на улицу, она не пошла к парку, где гуляли мамочки с колясками. Она пошла в сторону набережной, туда, где город еще шумел. На запястье тикали часы – подарок мужа на десятилетие свадьбы. Надежные, золотые, вечные. Елена расстегнула ремешок и сунула их в карман. Без них рука казалась легче.
Она шла мимо витрин, мимо смеющихся компаний, и впервые за долгое время не думала о том, что завтра на завтрак и во сколько нужно вызвать логистов. Она просто шла.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Толика: «Лен, ну ты чего? Картошка остыла. Катя спрашивает, где её зарядка. Возвращайся, хватит дурить».
Елена посмотрела на экран и не ответила. Она подошла к парапету и посмотрела на темную воду. Где–то там, за горизонтом, Галка Соколова, наверное, сидела в прокуренной коммуналке и слушала рассказы своего художника. А она, Елена, стояла на чистой набережной своего благополучного мира и понимала: её срок годности еще не истек. Но упаковка уже начала трещать по швам.
Она достала из сумки тот самый йогурт, который так и не выложила в холодильник. Открыла его и съела одну ложку. Он был приторно–сладким, совсем не таким, как на картинке.
– Гадость какая, – сказала вполголоса и выбросила баночку в урну. – Больше никогда не буду это покупать.
Ей нужно было решить, что делать дальше. Вернуться и сесть за стол к остывшей картошке или пойти дальше, туда, где фонари горели не так правильно и предсказуемо. Она развернулась спиной к дому.
Глава 2. Часы на скамейке
Елена стояла у парапета, и это «и что?» билось в голове в такт далекой музыке из открытого окна проезжающей машины. Действительно – и что? Она не совершила преступления, не ушла к любовнику, не разбила жизнь вдребезги. Она просто не съела картошку и вышла из дома без объяснений. Маленький бунт в масштабах одной хрущевки.
Но это «и что?» было самым страшным. Потому что за ним стояла пустота. Если она сейчас развернется и пойдет обратно, то через пятнадцать минут она будет извиняться перед Толиком за «псих», мыть ту самую сковородку и слушать, как в телевизоре комментатор надрывается про офсайд. А завтра будет суббота, и нужно будет ехать за продуктами на неделю. И так до самого конца, пока срок годности не выйдет окончательно.
Она пошла дальше. Не к художникам и не в бары, а просто по направлению к старому скверу, где когда–то, еще до Толика и до логистики, она любила сидеть с книгой.
В кармане снова зажужжало. Она достала телефон. На этот раз звонила мама. Елена замялась, но трубку взяла.
– Леночка, привет. Ты чего не отвечаешь? Толик звонил, говорит, ты ушла куда–то, голос у него… ну, как у побитой собаки. У вас всё нормально?
– Нормально, мам. Просто гуляю.
– Ой, Лен, ну в твои–то годы – гулять по ночам? Остыть надо, если повздорили. Мужчины – они же как дети, им стабильность нужна, уют. Помнишь, как бабушка говорила? Женщина – это шея. Куда повернешь, туда он и посмотрит. Погуляла – и хватит, дуй домой. Холодно уже.
– Мам, а ты когда–нибудь хотела просто… не быть шеей? – спросила Елена, глядя на свои ботинки при свете фонаря.
На том конце замолчали. Секунды три слышалось только тяжелое дыхание.
– Хотела, – вдруг очень тихо и совсем другим, не «материнским» голосом ответила мама. – Один раз хотела. Когда твой отец на юбилей завода не меня позвал, а главного инженера, помнишь? Я тогда чемодан собрала. До вокзала дошла. Посидела на скамейке, посмотрела на расписание… и поняла, что мне просто некуда ехать, Леночка. Не к кому. И вернулась. Пельмени сварила. Он даже не заметил, что меня два часа не было.
Елене стало холодно по–настоящему. Не от ветра.
– А сейчас жалеешь? – шепотом спросила она.
– А толку жалеть? Жизнь прожита. Зато вон — ты есть, внучка, дача обжитая. Всё как у людей. Иди домой, дочка. Не ищи приключений там, где их нет.
Елена нажала отбой. «Всё как у людей». Эта фраза всегда казалась ей спасательным кругом, а сейчас выглядела как эпитафия. Она представила маму на вокзале тридцать лет назад – молодую, решительную и… испуганную. И вот теперь она, Елена, стоит на своем вокзале.
Она дошла до сквера. На скамейке под единственным уцелевшим фонарем сидел старик в потрепанном пальто и кормил голубей, хотя в такой темноте птиц почти не было видно.
– Не спят они, милая, – сказал он, не оборачиваясь. – Ждут. Привыкли, что я в это время прихожу.
– А если не придете? – спросила Елена, присаживаясь на край скамьи.
– Полетают, повозмущаются и сами пропитание найдут. Человек думает, что без него мир рухнет, а мир… он просто крутится дальше.
Елена закрыла глаза. Она вдруг отчетливо поняла: если она не вернется сегодня к футболу, небо не упадет на землю. Толик сам помоет сковородку. Катя найдет свою зарядку — или просто ляжет спать с разряженным телефоном, что, может быть, даже к лучшему. Мир не рухнет. Он просто перестроится.
Она достала из кармана часы, которые сняла на набережной. Тяжелое золото, подарок за десять лет «верной службы». Положила их на скамейку рядом со стариком.
– Это зачем же? – удивился он.
– Срок вышел, – ответила Елена и поднялась. – Оставьте себе. Или продайте. Мне они больше время не показывают.
Она пошла прочь из сквера, но не к дому. Она вспомнила, что в паре кварталов отсюда живет Инка – та самая подруга, которая когда–то звала её в поход на Байкал, а Елена отказалась, потому что Толику нельзя было оставлять ключи от дачи.
Елена достала телефон и быстро набрала сообщение подруге: «Ин, чай есть? Я зайду? Минут через десять».
Ответ пришел мгновенно: «Для тебя – хоть коньяк. Жду. Дверь открыта».
Елена ускорила шаг. Завтра будет суббота. Но это будет первая суббота за пятнадцать лет, план которой она составит сама. Без списка продуктов, без учета чужих привычек и без страха, что йогурт в её холодильнике окажется важнее, чем она сама.
КОНЕЦ
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Рекомендую рассказы и ПОДБОРКИ: