Часть 4 заключительная
Участковый Иван Сергеевич приехал на следующее утро. Желтый «уазик» зашуршал по гравию у калитки. Марина вышла на крыльцо – босая, в старом халате, с кружкой остывшего чая. Пахло утренней сыростью и крапивой у забора.
– Марина Ивановна, вы бы позавтракали сначала, – сказал участковый, вылезая из машины. – Я Гришина уже вызвал.
– Не лезет, – ответила она.
Алексей вышел следом – в джинсах, свитере, немытый, но собранный. За ночь он так и не лёг спать: сидел на кухне, смотрел в окно на чёрный остов бани.
– Иван Сергеевич, – сказал он, протягивая руку. – Алексей. Брат.
– Слышал уже. Ну что ж, брат так брат. Идёмте к Гришину.
По дороге участковый рассказывал, негромко, почти по-свойски:
– Ты, Алексей, знай. Гришин этот – не первый год мутит. Он и землю у соседей отжимал, и заборы переносил потихоньку, и даже на председателя сельсовета заявление писал – клеветал, что тот лес воровал. Ничего ему не было. Потому что он со связями – шурин его в районной администрации сидит. На него жаловались – всё глухо.
– А поджог? – спросил Алексей.
– Поджог – это уже серьёзно. Но если вы заявление не напишете… – участковый развёл руками. – У нас же как: не написали – нет дела. А вы не напишете?
Алексей глянул на Марину.
– Не знаю, – сказала она.
– Вот и я про то.
Гришин жил через два дома. Дом кирпичный, с пластиковыми окнами – самый крепкий в Дубровке. Забор высокий, калитка со звонком. Алексей усмехнулся, глядя на него.
– Будто крепость, – сказал он.
– Боится, – ответил участковый. – Всегда боялся.
Открыл дверь сам Гришин – мужчина лет пятидесяти, лысоватый, в дорогом пуховике, хотя майское утро было тёплым. Пахло от него дешёвым одеколоном и мятной жвачкой. За его спиной в прихожей виднелась новая мебель, на стене – картина с лебедями.
– Проходите, – сказал он сипло. Глаза бегали.
– Евгений, тут баня у Марины сгорела. Экспертиза показала – бензин. Ускоритель. Ты понимаешь, что это поджог?
Гришин побледнел. Руки у него были влажные, мял край пуховика.
– Я не… я не знал, что так… я хотел просто…
– Что просто? – спросил Алексей тихо. Он не повышал голоса. Стоял у окна, скрестив руки. Солнце падало ему на лицо, и Гришин смотрел только на него, как кролик на удава.
– Говорят, что ты к этому причастен. Свидетели есть, за водку все расскажут.
– Я хотел, чтобы она продала участок. Мне бы землю расширить. А она не продавала. И соседка Клавдия… ну… сказала, что если баня сгорит, то она задумается.
– А ты бабу-ягу слушаешь? – спросил участковый устало.
– Я не поджигал. Я просто… дал пацанам. Они плеснули.
– Кому дал? – спросил Алексей.
Гришин замялся. И вдруг его прорвало. Неожиданно, зло, со сжатыми кулаками.
– А ты кто такой вообще? – заорал он на Алексея. – Приехал, командуешь? Тут все свои, я тут тридцать лет живу. А ты – никто. Убирайся, откуда пришёл! Я шурину позвоню – он вас всех в порошок сотрёт!
Алексей не двинулся. Только голову чуть наклонил.
– Звони, – сказал он спокойно. – Только сначала я позвоню в прокуратуру. И в областное управление. И в газету. У меня знакомая журналистка в Архангельске. Она такие истории любит. «Бизнесмен на селе – поджоги и коррупция». Хороший заголовок, правда?
Гришин побагровел. Открыл рот, закрыл.
Участковый вздохнул.
– Евгений, ты погоди горячиться. Алексей прав. Если заявление напишут – поезд, экспертиза, суд. Ты шурину объяснишь, как вы с ним крышевали земельные дела? Ему же первому влетит.
– Сядь, – сказал Алексей. Не голосом – взглядом.
Гришин сел. Руки тряслись.
– Мы не будем писать заявление, – сказал Алексей. – Если ты выплатишь ущерб. Сто восемьдесят тысяч. За материалы и работу. И больше не приближаешься к дому Марины. И не подсылаешь никого.
Через неделю во дворе Гришина поставили «Ниву» с табличкой «Продаётся». Через две – «Нивы» не было. Алексей получил деньги, перевёл на счёт строительной бригады.
А потом случилось то, чего Марина не ожидала. Она шла из магазина, несла хлеб и молоко. На улице – ни души. И вдруг из-за угла вышел Гришин. Остановился в трёх шагах. Марина сжала пакет – думала, опять начнёт.
– Марина, – сказал он. Голос – не тот, злой, а какой-то придавленный. – Я… ты это… прости. Дураком был. Земля мне та поперёк горла встала. Не надо было.
Она молчала.
– Ты скажи Алексею… пусть не звонит никуда. Я всё отдал. Больше не полезу. Честно.
– Скажу, – ответила Марина.
Гришин кивнул, развернулся и ушёл, тяжело ступая по гравию.
Марина постояла, глядя ему вслед. На душе было странно – не облегчение, но и не злость. Просто – закрытая тема.
Алексей пробыл в Дубровке ещё две недели.
Спал в маленькой комнате на скрипучем диване, вставал с петухами, ходил с рулеткой по дому и по участку. Замерял каждую половицу, каждое бревно на веранде.
Ванька ходил за ним хвостиком. Просил, чтобы дядя Леша разрешил прибить гвоздь. Алексей давал ему молоток, держал доску, пока Ванька неуклюже колотил. Рыжий Борис крутился рядом, боялся шума, но уходить не уходил. Аня в первый день ещё дичилась, потом принесла Алексею чай в кружке – специально для него вымыла ту, что с целой ручкой. Сахар положила две ложки, молча. Марина смотрела на них и чувствовала, как внутри оттаивает что-то застывшее.
Она съездила в Заречье ещё раз, сама, без Алексея. Отец лежал на том же диване, но похудел ещё сильнее – кожа обтянула скулы, стала восковой, почти прозрачной. Он не пил уже неделю – не потому, что захотел, а потому что не мог глотать. Пил через трубочку сок, который приносил Михалыч. «Марин, – прошептал он, – ты приехала». «Приехала. Убраться». Она вымыла полы на кухне и в комнате. Собрала бутылки в мешки – их оказалось восемь мешков. Выкинула гнилые продукты из холодильника. Постирала простыни вручную, развесила на верёвке во дворе. Ветер трепал мокрую ткань, и запах порошка смешивался с запахом мокрой листвы. Отец смотрел на неё и плакал. Молча. Она не обернулась. «Я приеду ещё», – сказала она на прощание.
Он ушёл через два месяца после той встречи. За это время она приезжала четыре раза. В первый раз он уже не вставал – лежал, глядел в потолок. Во второй – не узнавал её, звал какой-то другой женщиной. В третий – только шевелил пальцами, когда она брала его за руку – жёлтую, холодную. В четвёртый – он почти не реагировал. А через несколько дней его не стало.
Михалыч позвонил на третий день: отец ушёл ночью, тихо, во сне. Посидела на кухне, обхватив кружку. За окном шёл дождь, такой же, как в апреле. Ванька спал, Аня делала уроки. «Мам, ты плачешь?» – «Нет. Так, глаза намокли».
Алексей был на Севере. Она позвонила ему вечером. «Отец умер». Тишина в трубке. Потом его голос – ровный, только чуть хриплый: «Ты как?» – «Нормально. Я успела. Четыре раза». – «Похороны?» – «В субботу. Но ты не приезжай. Я сама. Там мало кто будет. Михалыч поможет. Ты ему не нужен при жизни был – зачем теперь?» Он помолчал. «Хорошо. Но потом… Михалыч сказал, отец завещание оформил. На нас двоих. Дом в Заречье». – «Не сейчас, – сказала Марина. – Потом. Когда-нибудь». – «Ладно. Потом».
Баню поставили к осени.
Алексей уже уехал на Север, нанял строителей. Марина только подписывала бумаги и иногда смотрела, как растут стены из новых бревен и досок – белые, пахнущие смолой. Старый остов разобрали, вывезли. На его месте появилась аккуратная рубленая банька с маленьким окошком и железной печкой. Летом Марина топила её впервые. Запах берёзового веника смешался с паром, и она стояла в предбаннике, глядя на новые полки, и улыбалась.
Дом тоже преобразился. Алексей заказал материалы, и бригада заменила крышу – теперь она не текла, не стучала жестью. Веранду перебрали заново, покрасили маслом – пахло льняным маслом и деревом. Крыльцо починили – исчезла гнилая ступенька, на которой Марина спотыкалась каждый день. Когда всё закончилось, она обошла дом. Провела рукой по новым доскам крыльца – гладким, тёплым, без зазубрин. Открыла дверь в баню – пахло деревом и лёгкой гарью от первой протопки. Села на качели, которые поставил Алексей у забора. Ванька и Аня резвились во дворе – катали шины, смеялись. Борис дремал на солнце, растянувшись на траве.
«Всё, – подумала Марина. – Теперь не стыдно. Теперь есть крыша над головой. И баня. И – брат».
Прошло два года.
Алексей присылал деньги каждый месяц. На учёбу детям, на продукты, на отопление. Марина сначала отказывалась, потом перестала. Понимала – ему нужно помогать. Так он чувствовал себя нужным. Они созванивались по воскресеньям. Алексей рассказывал про Север: мороз, ветер, бетон. Марина – про школу, про пироги, про то, как Ванька научился читать. Иногда в трубке повисало молчание – не тяжелое, а спокойное. В одном из разговоров Алексей сказал невзначай: «Я тут с одной женщиной познакомился. Наташа. Бухгалтер». – «Серьёзно?» – «Пока не знаю. Но приятно».
В наследство отца вступили через полгода как ушел отец. Марина отказалась от своей доли в пользу брата. Алексей сказал: - Я перестрою дом. Сделаю нормальной дачей. Будем приезжать туда летом с тобой, с детьми. С Наташей, с её сыном. Вместе отпуска проводить. Как семья». Марина услышала в его голосе что-то новое – мягкость. «Как семья, – повторила она. – Хорошо. Согласна». И в тот вечер, ложась спать, подумала: вот она, её доля – не в доме, не в досках, а в этом обещании.
Гости с Севера – знакомство с Наташей
Август. Дубровка утопала в зелени. Яблони гнулись к земле, яблоки падали в траву, воздух был кисло-сладким от падалицы. Марина услышала знакомый тарахтящий звук и выбежала на крыльцо. Из-за поворота вырулил старый «УАЗ». Мужчина из лесопилки за рулём. Встретил их на вокзале. Сзади на сиденье – брат и женщина. Светлые волосы собраны в низкий хвост, на ней льняная рубашка, на коленях – корзинка.
Алексей вышел, потянулся, хрустнул спиной. «Привет, сестренка». – «Привет, Лешка». Они обнялись. «Это Наташа». Женщина вышла, улыбнулась – тёплые карие глаза, маленькие серебряные серёжки. От неё пахло яблоками и ванилью.
Ванька вылетел из дома: «Дядя Леша! А это кто?» – «Это Наташа, моя подруга». – «А она с тобой жить приехала?» – «Пока в гости». Наташа присела на корточки, достала из корзинки банку с золотистым мёдом. «С пасеки, сама собирала». Ванька смотрел на банку с таким уважением, будто перед ним сокровище.
Аня вышла степенно – пятнадцать лет, длинные серьги, цепкий взгляд потом шепнула маме: «Нормальная, не пафосная». В доме пахло пирогами, Наташа вызвалась помогать. Марина заметила, как Алексей смотрит на неё – мягко, будто оттаял.
Вечером сели за стол. Аня зажгла свечи в старых подсвечниках.
Марина постелила скатерть, достала кружку для Алексея. На столе – уха, пироги, солёные огурцы, варенье. Кот Борис крутился под столом.
Марина подняла кружку: «Помянем родителей. Отца не стало два года назад. Матери – давно. И бабушку… Пусть земля им будет пухом». Помолчали. За окном смеркалось, тикали ходики. Марина вспомнила, как в детстве боялась грозы, залезала под стол, а бабушка – большая, неловкая – залезала туда же, обнимала и рассказывала сказку про зайца. Она сказала об этом вслух – коротко, без лишних слов. Аня улыбнулась, Алексей кивнул.
Наташа достала из корзинки маленькую, старенькую иконку. «Мне мама передала. Сказала, пусть у вас в доме будет». Марина взяла икону, прижала к груди. «Спасибо. Пусть останется». Выпили чай, Марина разрезала пирог – горячий, рассыпчатый. «Помянули – и хватит. Теперь о хорошем».
Планы на будущее
На следующий день Алексей повёл Наташу показывать баню. Сидели в предбаннике на лавке, пар валил из открытой двери, в небе кружили стрижи. «Я переезжаю. В областной центр, квартиру присматриваю. Сердце не железное, да и Наташа там». – «Собираемся жить вместе, – ответила Наташа. – Сын у меня, двенадцать лет. Он рад».
Алексей спросил Марину, не против ли она, если они будут приезжать по выходным. «Места много, – сказала Марина. – И дети будут рады. Да и я рада». Алексей обнял её за плечи.
Перед отъездом сели за стол в последний раз. Солнце садилось, Наташа испекла шарлотку. Подняли кружки: за дом, за здоровье, за кота, за то, чтобы всё было хорошо. Алексей достал маленькую бархатную коробочку и протянул Наташе. Кольцо – тонкое, серебряное, с крошечным камнем. «Я не делаю предложение. Пока. Это просто подарок. На память о Дубровке». Наташа кивнула, надела кольцо. Кот Борис потёрся о её ноги. «Вот и семья», – сказала Марина.
Новый год, дом
Снег выпал в декабре. Дубровка стояла белая, тихая. На ёлке во дворе горели огоньки. Алексей приехал один – Наташа осталась с сыном, но обещала на Рождество. Сидели за тем же столом, пили чай с пирогами. За окном кружились снежинки.
– Слышал, Гришин переехал. Шурин его попал под проверку. Тихо сидит.
– Не жалко?
– Нет. Я его простила. По-настоящему.
– А ты умеешь прощать?
– Нет. Но Наташа учит.
– Учись. Время есть.
За окном взлетела стая снегирей. Борис сидел на подоконнике, мурлыкал.
– Справились, – сказал Алексей.
– Справились, – ответила Марина.
Она посмотрела на стол, на детей, на брата. Тихо, тепло, уютно. Всё, что она отдала – вернулось. Не в деньгах, не в досках. А вот в этом – в кружках на столе, в брате, который остался, в женщине, принёсшей икону. В том, что зимой горит свет, пахнет пирогами, а баня топится по субботам.
Она взяла кружку с мятным чаем, сделала глоток и улыбнулась. Хорошо.
Как вы думаете, Марина поступила правильно – не простила отца, но не бросила его перед смертью; отказалась от дома в пользу брата, но обрела настоящую семью; или на её месте вы выбрали бы иначе?