Глава 15. Друг детства
Утро после смерти отца Максим встретил за столом. Он не спал — сон стал роскошью, которую тело больше не требовало. Вместо сна была работа: заметки в скрытом файле, расчёты, гипотезы. Он пытался разгадать соавтора так же, как соавтор разгадывал его жертв, — кропотливо, бесстрастно, оставляя эмоции за скобками.
Гипотеза первая: соавтор питается эмоциями. Чем сильнее чувство — страх, горе, ненависть, даже прощение, — тем он сытнее. Это подтверждалось всеми предыдущими главами. Издатель дал прощение — соавтор раздулся от силы. Отец дал ужас и осознание — соавтор впервые написал текст самостоятельно.
Гипотеза вторая: если эмоции убрать, текст потеряет питательность. Останется только фактология — голая, сухая, бессильная. Смерть станет статистикой, а статистика не кормит.
Гипотеза третья, самая страшная: Максим сам был источником эмоций. Не жертвы. Он. Его любовь, его страх, его вина — вот что делало текст живым. И если он перестанет чувствовать, соавтор останется на голодном пайке.
— Ты готов? — спросил мертвец, проступая из тени. — Глава 15. Друг детства. Лёша Громов.
— Готов, — ответил Максим и открыл новый файл.
Летний лагерь «Солнечный» располагался на берегу озера Глубокое — огромного, тёмного, окружённого сосновым бором. Вода в нём даже в июле оставалась ледяной, а дно уходило вниз так резко, что уже в трёх метрах от берега начиналась чернильная бездна. Местные говорили, что озеро соединяется подземной рекой с каким-то далёким морем и потому никогда не прогревается. Дети верили и добавляли от себя: в озере живёт утопленник, который хватает за ноги тех, кто заплывает слишком далеко.
Максиму было одиннадцать, когда он впервые попал в «Солнечный». Тихий, книжный мальчик, он плохо сходился со сверстниками. В первый же день его догнали за клубом, отобрали книгу и толкнули в крапиву. Он лежал, глотая злые слёзы, когда чья-то рука протянула ему подорожник и сказала: «Не реви. Они козлы. Пойдём лучше плот строить».
Это был Лёша Громов. На год старше, на голову выше, с вечно облупленным носом и руками, которые пахли смолой и речной водой. Он был из тех детей, что рождаются с даром притягивать к себе других — не лидерством, а какой-то спокойной, уверенной добротой. Он не командовал. Он просто был, и рядом с ним становилось легко.
За три недели второй смены они стали неразлучны. Построили плот, который развалился на середине озера. Жгли костры и рассказывали страшилки. Делили одну шоколадку на двоих. Лёша научил Максима плавать — вернее, не бояться воды. «Вода держит, — говорил он, — если не дёргаться. Просто ложись на спину и дыши». Максим ложился, дышал и чувствовал, как чёрная бездна под ним перестаёт быть угрозой.
В конце смены они обменялись адресами и поклялись писать друг другу каждую неделю. Максим написал первое письмо прямо в поезде, по дороге домой. Лёша ответил через три дня. Переписка длилась почти год.
А потом Максим написал школьное сочинение на тему «Как я провёл лето».
Он описал лагерь, озеро, сосны и друга, который утонул во время ночного купания. Описал, как тело нашли только утром, запутавшимся в водорослях под старым мостком. Описал похороны — венки, слёзы, пустой стул в классе. Сочинение было вымыслом, но Максим написал его с такой детализацией, с таким странным, нездоровым удовольствием, что учительница вызвала родителей в школу.
«У вашего мальчика богатое воображение», — сказала она.
Через полгода Лёша Громов действительно утонул. В том самом озере Глубокое, где они когда-то строили плот. Он поехал туда с родителями на зимнюю рыбалку, вышел на лёд, лёд треснул. Тело не нашли до весны.
Максим узнал об этом из письма Лёшиной мамы — та почему-то решила, что ему нужно знать. Он прочитал письмо и не заплакал. Он спрятал его в коробку с другими письмами и никогда не перечитывал. Но с того дня он перестал писать кому бы то ни было. И начал бояться своей фантазии.
Теперь, двадцать семь лет спустя, он должен был написать об этом снова. Но не так, как хотел соавтор, — со слезами, с ужасом, с надрывом. А так, как требовала его гипотеза.
— Что ты задумал? — спросил мертвец, заглядывая в монитор.
— Я хочу найти его, — ответил Максим.
— Он мёртв. Ты не можешь найти мёртвого.
— Я могу найти тех, кто его помнит.
Он открыл браузер и набрал в поиске: «Алексей Громов, озеро Глубокое, несчастный случай». Через несколько кликов он нашёл заметку в районной газете двадцатисемилетней давности. Короткую, в три абзаца: «Трагедия на озере. Двенадцатилетний школьник утонул во время зимней рыбалки. Спасатели не смогли найти тело. Поиски возобновятся весной».
Дальше — ничего. Ни некролога, ни интервью с родителями, ни продолжения. Словно мальчик исчез не только из жизни, но и из памяти.
— Ты хочешь написать о мёртвом мальчике, которого не помнишь, — сказал мертвец. — Это моя территория.
— Я хочу написать о живом мальчике, который продолжает жить в моей памяти, — возразил Максим. — И в памяти тех, кто его любил.
Он нашёл номер Лёшиной мамы через справочную. Старый, давно не обновлявшийся номер с кодом того самого города, где они когда-то жили. Набрал. Гудки шли долго, и Максим уже хотел бросить трубку, когда на том конце щёлкнуло.
— Алло? — Голос был старческим, надтреснутым, но в нём угадывались остатки прежней интонации — той самой, что когда-то писала ему письма о Лёше.
— Здравствуйте, — сказал Максим. — Меня зовут Максим Краев. Я друг Лёши. Мы были в лагере «Солнечный», двадцать семь лет назад. Вы писали мне письмо... о нём.
Долгая пауза.
— Я помню вас, — сказала женщина. — Вы присылали открытки. Лёша их хранил. Зачем вы звоните?
Максим сглотнул. Что он мог сказать? «Я пишу книгу, которая убивает людей, и теперь дошла очередь до вашего сына»?
— Я хочу написать о Лёше, — сказал он. — Рассказ. Или... главу в книге. И мне нужно знать: каким он был?
Снова пауза. Потом — тихий, сухой смех.
— Вы спрашиваете об этом сейчас? Через двадцать семь лет?
— Да.
— Почему?
— Потому что я не могу забыть его, — сказал Максим, и это была правда. — Потому что он был моим другом. Потому что я... — он запнулся, — потому что я думаю, что мог быть причиной его смерти.
В трубке стало тихо. Потом женщина вздохнула — долго, прерывисто, словно выдыхала боль, накопившуюся за десятилетия.
— Вы не могли быть причиной, — сказала она. — Вы были за тысячу километров, когда он утонул. Но я знаю, о чём вы. Лёша рассказывал о вас. Говорил, что у него есть друг, который пишет истории. И что эти истории становятся правдой.
У Максима перехватило горло.
— Он знал?
— Он догадывался. Дети часто видят то, чего не видят взрослые. Лёша говорил: «Максим напишет обо мне, и я стану героем». Он не боялся. Он хотел этого.
Максим положил трубку и вернулся к монитору. Внутри что-то изменилось. Тяжесть, давившая на плечи все эти дни, стала легче.
Лёша знал. Знал о даре Максима — смутно, интуитивно, по-детски, — но знал. И не боялся. Он хотел стать героем.
Мертвец зашевелился в кресле.
— Ты собираешься писать? — спросил он. — Или будешь предаваться воспоминаниям?
— Я собираюсь писать, — ответил Максим. — Но не так, как ты хочешь.
— У тебя нет выбора. Друг детства — это сильные эмоции. Ностальгия, вина, печаль. Ты не сможешь написать его без этого.
— Смогу. — Максим положил пальцы на клавиатуру. — Потому что Лёша не боялся. И я не буду бояться за него.
Он начал печатать — медленно, тщательно, подбирая слова так, чтобы в них не было ни надрыва, ни ужаса, ни трагедии. Он писал о мальчике, который любил строить плоты и не боялся воды. О мальчике, который верил, что его друг может написать его героем. О мальчике, который утонул не потому, что так захотел текст, а потому, что так сложилась жизнь.
Он не описывал саму смерть — ни льда, ни треска, ни чёрной воды. Он описал только то, что было до: утро накануне рыбалки, Лёша собирает снасти, мать даёт ему бутерброды с колбасой, отец проверяет бур. Лёша думает о предстоящем дне, и в его мыслях нет страха — только азарт, только предвкушение.
А потом — пропуск. Белое пятно. И сразу весна. Тело находят, хоронят, плачут. Но Лёша этого уже не видит. Он там, где нет ни воды, ни льда, ни текста.
И в последнем абзаце Максим написал:
«Алексей Громов не умер. Он остался в моей памяти тем мальчиком, который протянул мне подорожник и сказал: "Не реви, они козлы". Он стал героем не потому, что я написал его смерть. Он стал героем потому, что однажды научил меня не бояться воды. И пока я помню это, он жив».
Точка.
Мертвец молчал. Его глаза-бездны смотрели на Максима, и в них — впервые за пятнадцать глав — мелькнула неуверенность.
— Ты... — начал он.
— Я убрал эмоции, — перебил Максим. — Ты ждал вины, печали, ужаса. Я дал тебе память. Память — это не эмоция. Память — это информация. И она не питает тебя, верно?
Мертвец не ответил. Но его румянец, его увлажнённая кожа — всё это стало чуть бледнее, чуть суше.
— Ты думаешь, одна глава что-то изменит? — процедил он.
— Я думаю, что нашёл твоё слабое место. И теперь буду бомбить его каждой следующей главой.
— Посмотрим. — Мертвец подался вперёд. — Пятнадцать глав готово. Осталось десять. Следующая будет о живом человеке. О том, кто сейчас читает твою книгу. О читателе.
Максим похолодел.
— Ты не можешь. Читатель не связан со мной.
— Напротив, — улыбнулся мертвец, — читатель связан с тобой сильнее всех. Потому что он держит твою книгу в руках. Или читает её на экране. Он думает, что он в безопасности. Но он — часть текста. И в Главе 16 он умрёт.
IV. Что осталось от Лёши
Максим закрыл ноутбук и подошёл к окну. Дом Антонины Петровны всё ещё стоял тёмным, но теперь в его окне горел свет. Чужой, необъяснимый. Кто-то зажёг его — или что-то.
Он думал о Лёше. О том, что мать Лёши сказала в трубку перед тем, как попрощаться: «Он бы гордился вами, Максим. Он всегда верил, что вы станете настоящим писателем».
Настоящий писатель. Тот, кто пишет правду. Или тот, кто создаёт новые миры? Максим больше не знал. Но он знал, что Глава 15 вышла другой. Не такой, как хотел соавтор. И это маленькая победа.
Он вернулся к столу и открыл свой скрытый файл. Дописал:
«Способ работает. Лишение текста эмоций ослабляет соавтора. Но для этого нужно, чтобы я сам перестал бояться. Чтобы я перестал чувствовать вину. Это трудно, но возможно.
Следующая глава — "Читатель". Соавтор думает, что это удар под дых. Но если читатель не испугается, если читатель встретит смерть как освобождение или как вымысел — соавтор получит меньше, чем рассчитывает.
Нужно написать главу так, чтобы читатель не боялся. Чтобы он знал: это всего лишь текст. Или чтобы он знал: смерть в книге — не конец».
Он сохранил файл и закрыл его. На мониторе уже светилось новое сообщение:
«Глава_16_Читатель.docx».
Максим посмотрел на свои руки. Текст на них стал светлее, тоньше, словно чернила начали выцветать. Ногти больше не росли. Зубы перестали шататься. Трансформация замедлилась.
— Я иду за тобой, — прошептал он соавтору. — И найду способ дописать книгу без тебя.
Из дыры в стене не донеслось ни звука. Мертвец молчал. Но в этом молчании впервые за всё время была не угроза. В нём была осторожность.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))