— Подарки после развода должны возвращаться, — торжественно объявила Маргарита Васильевна, положив на мой кухонный стол общую тетрадь в клетку с таким видом, будто это был ордер на обыск.
Я неспешно выключила электрический чайник. За спиной бывшей свекрови маячил Герман. Он переминался с ноги на ногу и старательно делал вид, что ему немножко неловко, но во взгляде отчетливо читалась надежда получить при разделе хоть какие-то материальные ценности.
Я перевела взгляд на стол. На обложке тетради крупными, старательными буквами было выведено: «Расходы на семью Германа. Что я дарила за двадцать лет».
— Маргарита Васильевна, то есть вы пришли проводить инвентаризацию? — уточнила я, присаживаясь напротив.
— Я пришла забрать свое! — отчеканила бывшая свекровь, гордо вздернув подбородок. — Я на эту семью двадцать лет тратилась. Подарки дарились в дом, где жил мой сын. Раз семьи больше нет, имущество надо вернуть. Я не жадная, Наташа. Я просто справедливая.
Герман поспешно закивал, поддерживая материнский порыв.
— Наташа, мама имеет право, — бархатным голосом произнес бывший муж. — Она вкладывалась в наш быт. Ты же сама любишь точность и документы. Вот у мамы всё записано. Давай без истерик, просто рассчитаемся как взрослые люди.
Я не стала взрываться. Я просто пододвинула к себе тетрадку и открыла первую страницу.
Список поражал своей мелочной, железобетонной основательностью. Маргарита Васильевна, судя по всему, обладала памятью налогового инспектора.
— Так-с, — я начала читать вслух. — «Полотенце голубое банное — одна штука». «Сервиз почти чешский, с розочками». «Огурцы маринованные — три банки, тара не возвращена».
Я перевернула страницу.
— «Покрывало на кровать, выбирала своими глазами». «Миксер, который я советовала купить». Маргарита Васильевна, вы требуете вернуть миксер, который мы купили на свои деньги, только потому, что вы стояли рядом в магазине?
— Мой совет тоже стоит денег! — невозмутимо парировала свекровь. — Я вам время свое уделила! Душу вложила!
— Душу вы тоже по нынешним ценам посчитали? — поинтересовалась я, спускаясь взглядом ниже по списку. — О, вот это шедевр. «Курица к Новому году в две тысячи двенадцатом — с учетом инфляции». Серьезно? Ваша курица при жизни знала, что станет объектом долгосрочных инвестиций и семейного спора?
— Время идет, вещи дорожают! — Маргарита Васильевна нависла над столом. — А благодарности от тебя как не было, так и нет. Еще там запиши: пятьсот рублей на нужды, я Гере давала в пятнадцатом году. И носки ему теплые. Всё в дом шло! Моральную стоимость моего участия я даже не считаю, хотя могла бы!
Я отодвинула тетрадь.
Удивительно, как некоторые люди искажают само понятие щедрости. Подарок потому и называется подарком, что его передают безвозмездно и без условий. Если человек после ссоры или развода вдруг достает калькулятор и требует подаренную вещь назад, значит, это был вовсе не подарок. Это был способ держать вас за горло. И если бывшая свекровь так хотела получить свои полотенца обратно, ей нужно было не бантики на них завязывать, а подписывать со мной договор аренды.
— Маргарита Васильевна, то есть салатник на восьмое марта был не подарком, а платой за мое хорошее поведение? — спокойно спросила я.
— Подарком! — возмутилась она.
— Тогда почему у него сегодня появился срок возврата?
— Потому что ты не оправдала доверия! — рявкнула свекровь. — Всё, хватит разговоров. Отдавай вещи!
— Хорошо, — я легко поднялась со стула. — Подождите пять минут.
Маргарита Васильевна победно переглянулась с Германом. В ее глазах читалось торжество: она была уверена, что я испугалась ее бухгалтерского напора и сейчас начну отсчитывать купюры за съеденную двенадцать лет назад курицу.
Я ушла в кладовку и вернулась с картонной коробкой, которую с глухим стуком поставила на стол прямо поверх тетради.
— Вот, — я отряхнула руки. — Забирайте.
Свекровь жадно заглянула внутрь. На дне лежал тот самый «почти чешский» салатник с крошечным сколом на кромке. Рядом покоилось застиранное голубое полотенце, стеклянная вазочка, потерявшая блеск еще в нулевых, и цветастая прихватка с вышитым петухом.
— Это всё? — разочарованно протянул Герман, разглядывая прихватку.
— Всё, что нашла из вашего списка, — кивнула я. — Забирайте. Только предупреждаю: после возврата этого салатника семейная справедливость может так и не наступить.
— Это почему же? — прищурилась Маргарита Васильевна, подтягивая коробку к себе.
— Потому что, если вы решили открыть тему семейных счетов, давайте считать дальше, — мой голос стал чуть тише, но гораздо тверже.
Герман инстинктивно сделал шаг назад, предчувствуя неладное.
— Запишите в свою тетрадку, Маргарита Васильевна, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Двадцать лет ежедневных ужинов для вашего сына. Двадцать лет глажки его рубашек. Оплата коммунальных услуг из моей зарплаты, пока Гера «искал себя». Покупка продуктов. Ремонт в квартире, который делался на мои премии. Его представительские расходы на дорогие пиджаки, после которых представляла нашу семью исключительно я.
Я сделала паузу, наслаждаясь тем, как краска медленно сползает с лица бывшего мужа.
— И самое главное, — добавила я. — Двадцать лет чужого самомнения на моей кухне. Маргарита Васильевна, если мы сейчас начнем считать по-настоящему, вы уйдете отсюда не с компенсацией за курицу. Вы уйдете отсюда с ипотекой на чувство меры.
— Наташа, ты опять всё переводишь в нападение! — возмутился Герман, пытаясь спасти остатки мужской гордости. — Мама просто хочет справедливости! Я тоже в эту семью вложил свою молодость!
— Гера, справедливость — это когда каждый забирает свое, — я указала на коробку. — Вот салатник — мамин. А молодость ты вложил в зеркало, диван и долгие рассказы о своем величии. Ко мне это по статье расходов не проходит. Твой двадцатилетний аппетит, к сожалению, возврату не подлежит.
Маргарита Васильевна стояла молча. Она вдруг поняла, что открыла совершенно не ту дверь. Она хотела унизить меня старым полотенцем, а в итоге выставила на яркий свет мелочность, несостоятельность и полную зависимость собственного сына.
Она дернула коробку на себя, но та оказалась неудобной. Картонное дно предательски прогнулось.
— Возьми, Гера, — процедила она, впихивая коробку в руки бывшего мужа.
Герман неловко обхватил картонку. Из-под его локтя уныло свесилась цветастая прихватка с петухом.
— Пошли, Гера, — прошипела свекровь, направляясь к выходу. — Заберем свое. Не будем мараться.
— Забирайте, — спокойно ответила я. — Только не перепутайте: это не победа. Это инвентаризация вашей мелочности.
У самой двери Маргарита Васильевна вдруг остановилась и обернулась. Жадность всё-таки взяла верх над гордостью.
— А банки? — требовательно спросила она. — Три банки от огурцов!
— Банки на дне коробки, — улыбнулась я. — Пустые, как раз под ваши новые претензии. А огурцы, к сожалению, уже давно переварились в наш семейный опыт.
Они вышли на лестничную клетку. Герман пыхтел, таща неудобную коробку, в которой тихо позвякивали пустые стеклянные банки и старый салатник. Маргарита Васильевна семенила рядом — злая, сжавшаяся и совсем не такая победоносная, как рассчитывала полчаса назад. Она получила свои вещи, но навсегда потеряла возможность выглядеть щедрой.
Я закрыла дверь, повернула ключ в замке и вернулась на кухню.
Налила себе свежего чая и посмотрела в окно.
Есть люди, которые дарят не вещи. Они дарят повод однажды прийти за этими вещами обратно, чтобы напомнить вам о вашей мнимой задолженности. Но самый дорогой подарок от бывшей свекрови я всё-таки получила. После развода она наконец-то забрала из моей жизни не только свой надколотый салатник, но и остатки своего права считать меня должницей.