Глава 1
Полковник Северов
Телефон зазвонил в пять сорок утра. Алексей Северов нащупал трубку, не открывая глаз, и сразу понял: спокойного выходного не будет.
– Товарищ полковник, это Мальков. Швейная фабрика «Прогресс». Там тело директора в его же кабинете.
– Что случилось?
– Пока не знаю точно.
Северов сел на край кровати. За окном моросил октябрьский дождь, на кухне тихо гудел старый холодильник. В квартире пахло вчерашним борщом и табаком. Дочь спала в соседней комнате, завернувшись с головой в одеяло, как она делала, когда ещё была маленькой.
– Через двадцать минут буду. Машину к подъезду.
Он побрился наскоро, выпил полстакана молока с сухариком и надел серое пальто. Язва опять ныла, будто предупреждала.
Городок Павлодонск стоял на реке, в двухстах километрах от областного центра. Пять улиц вдоль, три поперёк, да швейная фабрика на окраине. Вот и весь Павлодонск. Полковника сюда перевели три года назад, после развода и одной истории, о которой он старался не вспоминать.
Машина хлюпала по лужам. Капитан Мальков сидел рядом, молодой, подстриженный коротко, с заметной щетиной. Женился полгода назад, и жена каждое утро собирала ему обед в пластиковый контейнер. Сегодня контейнер лежал на заднем сиденье, забытый.
– Что там по первому впечатлению? – спросил Северов.
– Директор фабрики, Прохорова Ирина Николаевна, сорок восемь лет. Нашла уборщица около пяти утра. Повесилась на шёлковом платке, привязанном к батарее. Сидит, точнее, полусидит у стены. Записки нет. Двери были заперты изнутри.
– Изнутри?
– Ну, с накидной цепочкой. Уборщица цепочку сорвала, когда услышала, что телефон на столе звонит, а никто не берёт. Испугалась.
Северов прищурился, глядя на дворники, которые со скрипом гоняли воду по лобовому стеклу.
– А звонил кто?
– Сестра её. Антонина Николаевна. Говорит, Ирина обещала заехать за ней в полседьмого, они в область собирались. К врачу.
Кабинет директора был небольшой. Письменный стол, шкаф с папками, портрет какого-то прежнего начальника на стене. Ирина Николаевна сидела у батареи в странной, неестественной позе. Голова склонилась на грудь, рука лежала ладонью вверх, словно она что-то просила у невидимого собеседника.
Северов встал на колени, поморщившись. Колени в сырую погоду крутило.
– Витя, посвети.
Мальков направил фонарик. Луч прошёлся по шее женщины, по платку, по оторванной верхней пуговице блузки.
– Пуговица, – сказал Северов тихо.
– Вижу. Может, сорвала, когда не хватило воздуха?
– Может. А теперь посмотри на стол.
На столе стояла чашка с недопитым чаем. Рядом лежали очки. Аккуратно сложенные, дужками вниз. Как кладут, когда собираются их надеть через минуту, а не когда собираются умереть.
– И ещё, – Северов встал, потирая поясницу. – Чайник на подоконнике. Потрогай.
Мальков коснулся металлического бока. Отдёрнул руку.
– Тёплый.
– Горячий. Она заварила свежий чай. Налила. Отпила. И пошла душить себя платком? Что-то не складывается.
Капитан достал блокнот.
– Думаете, у…?
– Думаю, не будем торопиться с выводами. Экспертов вызвал?
– Едут из области. К обеду будут.
Северов подошёл к окну. Фабричный двор, серый бетонный забор, ворота, вахта. В будке горел свет. Он поднял глаза выше: напротив, через дорогу, стоял длинный панельный дом, в окнах уже загорались первые огоньки.
– Кто в кабинет может войти?
– У директора ключ, у её зама Крутовой ключ и у вахтёра запасной, в опечатанном шкафу.
– Вахтёра опросили?
– Говорит, никто не проходил после девяти вечера. Ирина Николаевна вчера осталась допоздна, он это помнит. Около семи ей кто-то позвонил на мобильный, она громко разговаривала, потом сразу пошла к себе. До утра никого не было.
Северов кивнул, но лицо его осталось задумчивым.
– Витя, а как же она заварила чай в пять утра, если в кабинет никто не входил с девяти вечера?
Капитан замер. Потом медленно перевернул страницу блокнота.
– Значит, кто-то был.
– Или она сама сделала чай в ночь. Или была не одна. Найди сестру. Хочу поговорить с ней первой.
Антонина Николаевна Прохорова жила в двухэтажном деревянном доме на улице Садовой. Пятьдесят два года, библиотекарь в городской читальне. Когда Северов с Мальковым вошли, она сидела на кухне за маленьким столом, сжимая в руках чайное полотенце. Лицо белое, глаза сухие. Будто все слёзы уже выплакала по дороге.
– Проходите, – сказала она глухо. – Садитесь. Чайку не хотите?
Северов сел. Хотел отказаться из вежливости, но вспомнил про язву и согласился. Иногда в таких разговорах важно не торопить человека.
Антонина заварила крепкий, почти чёрный чай. Руки у неё слегка подрагивали, но движения оставались точными, привычными.
– Антонина Николаевна, – мягко начал Северов, – расскажите, когда вы в последний раз разговаривали с сестрой.
– Вчера вечером. Часов в восемь. Она позвонила, сказала: «Тоня, завтра едем в область. Я всё решила».
– Что всё решила?
Женщина подняла глаза. Серые, в мелких морщинках у висков.
– Ира уже давно мучилась. Что-то на фабрике не так было. Она месяца два ходила сама не своя. А вчера сказала: «Я завтра пойду в обэп. Пусть проверяют. Я больше не могу».
– Хищения?
– Она не говорила прямо. Но в последний раз обмолвилась про какие-то двойные накладные. И про Крутову.
– Ирину Валерьевну?
– Её. Зама. Они раньше дружили, а как Иру назначили директором, так и пошло всё наперекосяк.
Северов отпил чаю. Горячий, густой, настоящий.
– Антонина Николаевна, а муж у вашей сестры был?
Лицо женщины дрогнуло. Она отвела взгляд к окну.
– Был. Сергей. Двадцать лет назад пропал. Ушёл на рыбалку и не вернулся. Ни его, ни лодки. Искали долго, да ничего не нашли.
– Ирина больше не выходила замуж?
– Нет. Говорила, сердце занято. Ждала.
Мальков записывал. Северов поставил чашку на блюдце, осторожно, без звяканья.
– Скажите, а вчера Ира не упоминала, что собирается зайти к кому-то ещё?
Антонина помолчала. Потом, будто решившись, сказала:
– Упоминала. Сказала, что заскочит к Лиде. К Лидии Петровне Сомовой, главбуху нашей фабрики. Они с Ирой ещё со школы дружат. Дружили.
– Во сколько она туда собиралась?
– Часов в десять. Лида поздно ложится.
В машине Мальков спросил:
– Едем к главбуху?
– Погоди. Сначала посмотрим на Крутову. Если Ирина действительно готовилась идти в обэп, у зама был мотив. Самый крепкий из всех мотивов на свете: страх.
Ирину Валерьевну Крутову они нашли уже на проходной фабрики. Тридцать девять лет, стройная, в сером костюме, с гладко зачёсанными волосами. Лицо правильное, холодное, как у манекена в витрине. Узнав о смерти директора, она не заплакала. Только губы сжались в тонкую ниточку.
– Где вы были вчера с восьми вечера до семи утра? – спросил Северов.
– Дома. С мужем и сыном. Сын семи лет. У него вчера поднялась температура, я всю ночь с ним просидела. Муж подтвердит. Соседка тоже. Я к ней в десять вечера бегала за жаропонижающим.
Мальков записал адрес и телефоны. Крутова смотрела поверх его головы, на серый потолок коридора.
– Я знаю, что вы думаете, – вдруг сказала она. – Ира ходила по фабрике и кричала, что я ворую. Но я не крала. И не убивала. Хотя, – она усмехнулась горько, – не буду врать: не любила я её.
– За что?
– За то, что она верила каждому, кто ей улыбался. И не верила мне, хотя я работала как проклятая.
Северов кивнул задумчиво.
– А кому она верила, Ирина Валерьевна?
Крутова посмотрела ему прямо в глаза.
– Лидке Сомовой. Ей в рот смотрела, как девчонка.
К Лидии Петровне Сомовой они приехали около полудня. Пятьдесят шесть лет, полная, мягкая, в цветастом домашнем халате. Квартира на третьем этаже, пахнет корицей и старыми книгами. На диване лежит пёстрый плед, на стене — ковёр с оленями, а в серванте — сервиз «Мадонна», аккуратно расставленный за стеклом.
Узнав, зачем пришли, Лидия Петровна опустилась на стул и заплакала. Заплакала тихо, не по-городскому, а как плачут деревенские женщины: уткнувшись в ладонь, раскачиваясь.
– Батюшки, – шептала она. – Батюшки, как же это… Ирочка, Ирочка…
Северов подождал, пока она немного успокоится. Достал из внутреннего кармана блокнот, но записывать не стал — блокнот лежал закрытый. Это тоже был приём: человек расслабляется, говорит больше.
– Лидия Петровна, Ира вчера была у вас?
– Была. Зашла часов в десять. Чайку попили.
– О чём говорили?
Лидия вытерла глаза краем платка, высморкалась.
– О работе. Она последнее время только о работе и говорила. Сказала, что завтра… сегодня то есть… поедет в область, в обэп. И что у неё всё собрано.
– Что собрано?
– Документы. Она папку принесла показать. Толстая такая, синяя.
Мальков поднял голову.
– Папка у вас?
– У меня. Ира оставила. Сказала: «Лида, подержи до утра, а то я боюсь дома держать. Мало ли».
– Можно взглянуть?
Лидия Петровна тяжело поднялась, прошла к шкафу, открыла нижнее отделение. Там, между стопкой пожелтевших газет и коробкой из-под обуви, лежала синяя папка на резинке.
Северов взял её, раскрыл. Пролистал. Копии накладных, копии ведомостей, распечатки со склада. На некоторых — пометки красной ручкой, с восклицательными знаками.
– Лидия Петровна, – спросил он негромко, – а кто, по-вашему, мог желать Ире зла?
Главбух долго молчала. Потом сказала:
– Крутова. Она одна.
– А кроме Крутовой?
Женщина посмотрела в сторону, на ковёр с оленями.
– Не знаю. Никто. Иру все любили.
По дороге в отдел Мальков не выдержал:
– Что думаете? Крутова?
– Возможно.
– А почему так задумчиво?
Северов достал папку, положил её на колени. Открыл. Долго листал.
– Витя, посмотри сюда. Видишь пометки?
– Красной ручкой. И что?
– Почерк.
– И?
– Почерк не Ирины. Мы с тобой её подпись видели на бумагах в кабинете. И ежедневник её листали. У неё почерк мелкий, ровный, с наклоном влево. А эти пометки – крупные, жирные, наклон вправо.
Мальков медленно опустил папку.
– Значит, пометки делал кто-то другой?
– Значит, кто-то другой собирал эту папку. Или помогал её собирать. И этот другой знает о содержимом всё. И знает, что Ирина собиралась идти в обэп.
– Сомова?
– Сомова.
– Но она же подруга…
Северов посмотрел в окно. Дождь прекратился. На мокром асфальте лежали жёлтые листья, примятые шинами.
– Витя, а кто главбух? Кто подписывает все финансовые документы? Если на фабрике хищения, без главного бухгалтера они невозможны. Крутова – зам по производству. Она товар выпускает, а не деньги считает.
Мальков присвистнул.
– То есть Сомова сама и воровала?
– Или участвовала. А когда поняла, что Ирина готова идти в обэп и её неминуемо потянут вниз, решила подстраховаться.
– Но записка про «Крутова» в папке… Указание на Крутову, накладные под её подпись…
– Подбросила. Чтобы подруга Ира до последнего верила, что виновата Крутова. Чтобы собрала материал именно против Крутовой. А настоящие документы, которые указали бы на неё саму, Сомова изъяла.
Мальков потёр лоб.
– Товарищ полковник, но мы же не можем это доказать. Почерк пометок — не преступление. Подумаешь, красной ручкой написала.
– Не можем. Пока. Но у нас есть одна деталь.
– Какая?
Северов улыбнулся, впервые за это утро.
– Она сказала, что Ира зашла в десять вечера. И что они чай пили.
– Ну и что?
– А вахтёр сказал, что Ира с работы не выходила. Ни разу. После девяти на фабрику никто не входил, но и с неё никто не выходил.
Мальков замер.
– Значит, Сомова врёт.
– Одно из двух. Или Ирина не была у Сомовой, а значит, папку Сомовой принесли каким-то другим путём. Или Ирина выходила и возвращалась, а вахтёр нам врёт. В обоих случаях нужно копать.
– С чего начнём?
– С вахтёра. Он слабое звено.
Далее глава 2: