Глава 31
Настоящее тепло пришло в их дом не с батареями и не с горячей водой из старых труб особняка. Оно пришло в последнее воскресенье ноября, когда Максим вдруг сказал:
— Я хочу устроить ужин. Настоящий. С гостями.
Вера, сидевшая с книгой в глубоком кресле, подняла голову. За окном моросил дождь, и капли стучали по карнизу, создавая ритм, под который хорошо думалось. Она читала старый томик Лермонтова — тот самый, с бархатным корешком, из отцовской библиотеки, — и мысли ее были далеко. Но предложение Максима вернуло ее обратно.
— Гостей? — переспросила она. — Ты уверен?
— Да. — Он стоял у кухонного стола, нарезая хлеб для тостов, и его движения были спокойными, без тени прежней неуверенности. — Я подумал: мы столько времени провели вдвоем, и это было прекрасно. Но мы не можем запереться здесь навсегда.
— Ты же пять лет не выходил из этого подвала.
— Именно поэтому. — Он отложил нож и повернулся к ней. — Вера, я возвращаюсь к жизни. Медленно, но возвращаюсь. И я хочу, чтобы люди, которые стали частью моей жизни, знали друг друга. Чтобы этот дом наполнился голосами.
Она закрыла книгу и посмотрела на него с теплотой, которая, казалось, уже не уменьшится никогда.
— Кого ты хочешь позвать?
— Нину Петровну, конечно. Она уже не просто секретарша, она почти член семьи. Гуревича — если он сможет. Рязанцева, твоего ординатора. — Он помолчал. — И Олега.
— Олега Новицкого? Брата Киры?
— Да. Мы встретились на прошлой неделе, после того, как он заходил. Он ходит к психотерапевту, пытается выбраться. Я думаю, ему нужно чувствовать, что он не один.
Вера отложила Лермонтова и подошла к нему. Взяла за руки.
— Ты удивительный человек, — сказала она.
— Почему?
— Пять лет он прятался от мира, а теперь зовет мир в гости. Это смелость.
— Это ты, — ответил он просто. — Ты показала, что мир не кусается.
Подготовка к ужину заняла три дня. Вера взяла на себя продукты и готовку — она обнаружила, что, хотя десять лет питалась тостами с авокадо и больничным кофе, у нее есть скрытый талант к запеканию курицы с травами. Максим занимался пространством: они решили накрыть стол не в кабинете и не на кухне, а в большой комнате второго этажа, у мольберта и книжных стеллажей. Он передвинул кресла, составил стол, нашел в подвале старую скатерть с вышивкой — подарок матери, который не доставал с похорон.
— Она пахнет лавандой, — сказал он, расстилая ткань. — Мама всегда клала лаванду в шкаф.
— Это хороший запах, — отозвалась Вера из кухни, где помешивала клюквенный соус.
В субботу днем Нина Петровна поднялась из подвала с банкой соленых огурцов и бутылкой кагора. Она оглядела комнату, поправила пенсне и хмыкнула:
— Двадцать лет здесь не было гостей. Я уж думала, никогда не будет.
— Вы ошиблись, — заметила Вера.
— Я рада, что ошибалась. — Секретарша поставила банку на стол и, поколебавшись, обняла Веру за плечи. Жест вышел неловким, но теплым.
Гуревич прибыл с букетом хризантем и штруделем от жены. Рязанцев явился за час до назначенного, нервный и наглаженный, с коробкой конфет, которые он тут же чуть не уронил. Олег Новицкий пришел последним — без подарка, но с чистыми волосами и ясным взглядом. Он мялся в дверях, пока Максим не похлопал его по плечу:
— Проходи. Ты свой.
Олег вошел и сел в угол, но через полчаса уже смеялся шутке Гуревича.
За столом было тесно и шумно. Вера сидела во главе стола, Максим — напротив, и их колени соприкасались под скатертью. Говорили о разном: о медицине, о погоде, о том, что Рязанцев наконец-то перестал дрожать при виде Гуревича. Нина Петровна рассказывала о том, как в восемьдесят третьем году раскладывала пасьянс на смене в роддоме, и все дети рождались здоровыми. Олег молчал, но улыбался — впервые за пять лет.
— Знаете, — сказал вдруг Гуревич, отставляя бокал с кагором, — я сорок лет в хирургии и думал, что видел все. Но эта история... — Он кивнул на Веру и Максима. — Это самая необычная операция, которую я наблюдал. Операция, где скальпелем было прикосновение.
— Борис Михайлович, вы поэт, — заметила Вера.
— Я старый циник, — ответил заведующий. — Но даже старые циники иногда видят чудо.
Максим сидел молча, но его рука нашла руку Веры под скатертью и сжала. Она сжала в ответ.
После ужина, когда гости разошлись, а Нина Петровна спустилась в свою каморку при подвале, Вера и Максим остались вдвоем у окна. На столе громоздились тарелки, в воздухе витал запах лаванды и клюквы, а за стеклом дрожали огни ночного города. Максим стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Веру.
— О чем ты думаешь? — спросила она.
— О том, что сегодня в этой комнате было шесть человек. И все они — часть нашей истории.
— Нашей? Или твоей?
— Нашей. — Он протянул ей руку, и она вложила свою ладонь в его. — Гуревич — твой начальник. Рязанцев — твой ученик. Нина Петровна — моя совесть. Олег — мое прошлое. А ты... ты — мое все.
Вера положила голову ему на плечо. Она чувствовала, как бьется его сердце, и это биение было самым надежным ритмом из всех, что она знала.
— Я думала, что дом — это место, где ты спишь, — сказала она. — Оказывается, дом — это место, где ты не один.
— Добро пожаловать домой, — прошептал Максим ей в волосы.
За окном зажглись первые звезды. Ноябрь подходил к концу.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ