Часть 3
Утром Марина встала затемно. Дети ещё спали. Она поставила чайник, достала вчерашние пироги – Аня напекла в моё отсутствие. Запах корицы и сдобного теста смешался с привычной безнадёгой, но сегодня безнадёга отступала.
Она накрыла на стол и дождалась, пока Аня выйдет. Ванька возился с котом в углу.
– Садись, – сказала Марина. – Расскажу всё. Про вчерашнее.
И она рассказала. Что Алексей – не чужой. Что он её брат, сводный, по отцу. Что отец живёт в Заречье, болен. Что Алексей заплатил долг, привёз доски, хочет чинить крышу. Что сегодня они поедут к отцу.
Аня слушала молча. Гладила кружку с чаем, смотрела в стол. В её глазах не удивление. Какая-то странная усталость, старше её лет.
– И что ты теперь? – спросила дочь.
– Не знаю. Поеду – увижу.
Аня кивнула. Больше вопросов не задала. Только Ванька, ещё не понимающий половины слов, спросил:
– А дядя с нами жить будет?
– Не знаю, Ванюш. Может, погостит.
Она собралась быстро. Та же куртка, те же сапоги. Накинула платок – на улице ветрено. С утра опять моросило, мелкого, липкого дождя.
Алексей ждал у калитки в девять. Без четверти. Опять стоял под дождём, прислонившись к старому «УАЗу» – потёртому, с пятнами ржавчины на крыльях. Марина заметила, что номер у машины не местный: Архангельская область.
– Откуда машина? – спросила она, здороваясь.
– Взял на лесопилке в аренду, рассказ в кратце, что да как. Ребята понятливые. Обрадовались , что сестру и отца нашел. Да и тебя знают.
Он открыл перед ней дверь. В салоне пахло бензином, машинным маслом и хвоей – тот же запах, что и в гостинице.
– Сколько тебе? – спросила Марина, когда выехали за околицу.
– Сорок два, – ответил Алексей. – А тебе?
– Тридцать семь. На пять лет младше.
Он кивнул. На висках седина густая, белая, как первый снег в ноябре.
Дорога до Заречья – сорок минут по разбитой грунтовке. Лес, поля, лужи в полколеса. Алексей вёл сосредоточенно. Но молчание тяготило.
– Расскажи про племянников, – попросил он. – Про Аню и Ваню. Какие они?
Марина посмотрела в окно. Берёзы с набухшими почками, серое небо. Ветер гнал по лужам рябь.
Ане двенадцать. Учится хорошо, но в последнее время замкнулась. Рано взрослеет. Помогает с Ванькой, готовит, убирает. Спит мало – Марина часто слышит её ночью. В телефоне сидит или просто лежит. Волосы у Ани русые, как у матери, а глаза серые – отцовские. Такие же, как у Алексея, как у самого отца.
Ване семь. Бронхит. В больнице лежал этой зимой, поэтому долг и нарос. Марина не успела заплатить, пока он болел. Ваня шустрый, котёнка к себе прижимает, всё время с ним возится. В садике говорят – гиперактивный. А Марина думает – просто живой. Смеётся громко, бегает быстро. Никогда не сидит на месте. Кота своего обожает – рыжего, толстого Бориса.
Алексей слушал, не перебивая. Кивал. Сжал руль – жилы на тыльной стороне ладони вздулись.
– Ты хорошая мать, – сказал он.
– Откуда ты знаешь?
– Вижу. В доме чисто, дети сыты. Ты не ноешь, не жалуешься. Просто делаешь.
Она не ответила. Отвернулась к окну.
За поворотом показалось Заречье. Пять улиц, магазин с облупившейся вывеской, бродячие собаки. На улице пахло мокрой древесиной и дымом из печных труб.
Набережная, пятнадцать. Дом серый, с провалившейся крышей. Окна забиты фанерой, но одно, на кухне, светится мутным жёлтым. Во дворе – горы бутылок. Старый «Москвич» без колёс, заросший крапивой.
Марина вышла. Ноги подкосились. Воздух пах гнилью и сыростью, а ещё – чем-то кислым, больничным.
– Я с тобой, – сказал Алексей. Не тронул, просто встал рядом.
Она кивнула.
Встреча с отцом
Дверь не заперта. Ручка холодная, липкая. Скрипнула, как живой стон. В прихожей пахло перегаром, мочой, пылью. Стены в тёмных разводах. Пол скрипел под каждым шагом – половицы прогибались, и Марина боялась, что провалится.
– Кто там? – раздалось из комнаты. Голос глухой, надорванный.
Алексей шагнул в проём:
– Я, Алексей. И Марина.
Тишина. Потом шорох, кряхтенье. Кто-то вставал с дивана.
Марина переступила порог.
Комната маленькая, низкая. На подоконнике – пустые банки, окурки. В углу – железная кровать с грязным бельём. На стене – ковёр с оленями, вытертый, пыльный. В углу паутина, серая, тяжёлая.
На продавленном диване сидел человек.
Она не узнала его. Этот старик с одутловатым лицом – нет, не просто одутловатым, а жёлтым. Кожа на лице и на руках имела странный восковой оттенок, такой же, как у бабушки перед смертью. Жёлтые белки глаз, жёлтые пальцы, жёлтые ладони. И руки трясутся – мелко, часто.
Она попыталась вспомнить, каким он уходил. Тридцать лет назад. Высокий, крепкий, пахло от него табаком и лесом. Он подхватил её на руки, поцеловал в макушку, сказал: «Я скоро». И ушёл. А она стояла у калитки и смотрела ему вслед. Тогда он обернулся, помахал рукой. Сильная рука, загорелая, без единой морщины.
Теперь эта же рука лежала на грязной майке – жёлтая, с вздутыми синими венами, дрожащая.
Его пальцы – скрюченные, ногти нестриженые, жёлтые. Он весь был жёлтый, как пергамент.
– Садись, – сказал он. Голос треснул. – На табуретку. Не бойся.
Она села. Деревянная табуретка шаталась – одна ножка короче.
Алексей остался у двери, скрестил руки.
Отец смотрел на неё долго. Моргал. Глаза слезились, и он вытирал их грязным рукавом.
– Выросла ты, – сказал он. – Красивая. В мать.
Марина молчала. В груди закипало – не жалость, а злость. Тридцать лет он не появлялся. А теперь? Теперь красивая, выросла.
– Зачем ты меня позвал? – спросила она. Голос – твёрже, чем она ожидала.
Он опустил голову. Пожевал губами.
– Увидеть хотел. И внуков. Я их видел, Марин. Не раз.
Она замерла.
– Приезжал в Дубровку. Раз в год, иногда чаще. Стоял за углом, смотрел. Как ты с ними гуляешь, как в садик ведёшь. Как Аня подросла. Как Ванька в лужах скачет.
– Ты не мог. Я бы заметила.
Он горько усмехнулся.
– Прятался. Как тать. За трансформаторной будкой или на пустыре. Когда трезвый был.
– И не подошёл?
– Стыдно, Маринка. Напугал бы. Ты ж меня ненавидишь. И правильно.
Она почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Не от жалости – от ярости. Он стоял за углом, смотрел на внуков, а она в это время тащила детей из садика одна, работала за копейки, платила кредиты.
– А сейчас не стыдно? – спросила она, и голос дрогнул.
– Сейчас умирать скоро. Какой стыд?
– Ты трус, – сказала Марина. – Всегда был трусом.
Отец не ответил. Только опустил голову ниже.
За окном моросило. Капли стучали по жести подоконника, и этот звук был как насмешка.
– Я помню, как ты боялась грозы, – вдруг сказал он. – Маленькая была. Залезешь под стол и сидишь, пока не пройдёт. Я тебя тогда на руках носил, успокаивал.
Она вздрогнула. Он помнил. Он действительно помнил эту дурацкую деталь, которую она сама почти забыла.
– А потом ты ушёл, – сказала она. – И больше не вернулся.
Он кашлянул. Кашель глухой, надрывный, из самой глубины груди. Схватился за горло, задышал часто-часто. Марина увидела, как под тонкой жёлтой кожей на шее ходит пульс – синий, натянутый.
– Твоя мать… – начал он и замолчал. Потом, будто сам с собой, буркнул себе под нос: – Выгнала она меня… сама выгнала… а я дурак, послушался. И ты на неё похожа – такая же упёртая.
Марина встала. Вся дрожала.
– Не смей про мать. Она одна нас поднимала. Без тебя. Без копейки. А ты…
Она не договорила. Слёзы хлынули – не от обиды, от бессилия.
Отец испуганно заморгал, понял, что сказал вслух, и затряс головой, забормотал:
– Да я так… не подумал… Марин, прости…
Но она уже отвернулась.
Вдруг с улицы кто-то постучал. Коротко, резко.
– Васильич, ты там? – голос мужской, хриплый. – Я это, Михалыч. Сосед.
Алексей открыл дверь. На пороге стоял мужик лет пятидесяти. В телогрейке, сапогах. Лицо красное, обветренное. От него пахло махоркой и мокрой овчиной.
Он оглядел комнату, увидел Марину, присвистнул.
– О, гости. А ты чья будешь, девонька?
– Дочь, – ответил отец тихо.
– Дочь? – Сосед снял шапку, почесал затылок. – А чего раньше не приезжала? Он тут один мается, совсем плох стал.
Марина молчала. Сосед вздохнул, прошёл, сел на табуретку у стены. Достал кисет, начал крутить самокрутку.
– Я его в больницу возил, – сказал он, не глядя на Марину. – В ноябре. Думал – не доедет. Там трубки, капельницы. Врачи сказали – цирроз. Лежал он неделю, всё просил: «Михалыч, принеси хоть сто грамм, сил нет терпеть». А я ему сок яблочный тайком носил, в пакете. Доктор запретил, а он плакал. Мужик – и плачет.
– И что? – спросила Марина глухо.
– А ничего. Сок пил, а потом всё равно попрошайничал. Врачи сказали – если не бросит, три месяца. Похоже, не бросил. Вон, руки уже жёлтые. Печень – хоть выбрасывай.
Отец уткнулся в грязную майку, заплакал.
– Маринка, – прошептал он. – Ты прости… дурак я…
– Я не прощаю, – сказала она. – Но и ненавидеть не буду.
Она вытерла лицо рукавом. Повернулась к Алексею.
– Пойдём.
Они вышли во двор. Дождь перестал. Сосед вышел следом, закурил. Дым горький, самосад.
– Тяжёлый он, – сказал он, кивнув на дом. – Вы хоть изредка навещайте. А то один подыхает.
Марина кивнула, не оборачиваясь.
Она села в машину. Алексей завёл двигатель, вырулил на разбитую улицу.
Долго молчал. Потом сказал:
– Надо что-то с ним делать, так его оставлять нельзя.
– Я не могу его забрать. У меня дети, работа, кредиты. Я не потяну, да пьёт и уже не перестанет. Буду периодически к нему приезжать, там хоть прибраться надо у него, продукты ему привозить.
Он вздохнул. Выкрутил руль, объезжая яму.
– Я предлагаю отправить его в дом престарелых. В Осиновке есть. Не роскошный, но уход.
Марина усмехнулась горько.
– Дом престарелых? Он же не доживёт и денег у меня таких нет.
– Три месяца – не срок. Там его обслужат. Ты же не будешь к нему каждый день ездить.
– Не буду.
– И я не буду. У меня отпуск кончается. А он один гниёт. Сосед – мужик хороший, но у самого семья, огороды. Не нянька.
Марина замолчала. Смотрела на лес за окном. Ели стояли мокрые, тёмные.
– Я не хочу за него платить, – сказала она тихо. – Ни копейки. Он нам ничего не дал.
– Я заплачу, – ответил Алексей.
– Нет. Не надо. – Она покачала головой. – Ты уже заплатил мой долг. Хватит.
– Тогда что?
– Я буду приезжать. Раз в неделю. Уберу там, продукты куплю, постираю. С Михалычем договорюсь. А в дом престарелых – не надо. Он хоть под своей крышей умрёт.
Алексей промолчал. Кивнул.
Марина выдохнула. Горячий воздух запотел стекло.
Она откинулась на сиденье, закрыла глаза. В голове шумело. Отец, цирроз, сосед, злость – всё смешалось. Домой не хотелось. Там Аня с вопросами, Ванька с котом. Придётся объяснять, врать, что всё нормально. А потом сидеть одной на кухне и не спать до утра.
Она хотела сказать Алексею: «Отвези меня домой, я пойду одна». Но слова застряли в горле. Не хотелось заходить в пустой дом. Не хотелось включать свет в кухне, где всё будет напоминать, что она одна тащит эту жизнь. Не хотелось пить чай в тишине, потому что дети уже спят.
– Пошли к нам, – сказала она вдруг. – Познакомишься с племянниками по-настоящему.
– Сейчас? – удивился Алексей.
– Сейчас. Пироги вчерашние, чай заварим. Не каждый день находится брат. Да и вообще съезжай с гостиницы у нас будешь жить пока не уедешь.
Он кивнул, и машина свернула к её дому.
Знакомство с племянниками
Она вышла первой, толкнула калитку. В доме пахло пирогами и мятой – Аня, наверное, заварила свежий чай. Ванька возился на полу с котом.
– Дети, идите сюда, – позвала Марина. – Это Алексей. Ваш дядя.
Аня вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Смотрела настороженно, из-под чёлки. От неё пахло яблоками и сдобой – руки ещё помнили тесто. Ванька подскочил сразу, подбежал к Алексею. От мальчишки тянуло молоком и чем-то сладким – может, прятал конфету за щекой.
– Ты мамин брат? – спросил Ванька, задрав голову.
Алексей присел на корточки – колени хрустнули. Теперь их лица были на одном уровне. Марина заметила, как дрогнули губы Алексея, когда он увидел Ванькины глаза – точь-в-точь отцовские, серые, с тёмным ободком.
– Да, – сказал он негромко. – Я брат вашей мамы.
– А ты приехал к нам жить?
– Пока погостить.
Ванька вдруг протянул руку и потрогал шарф Алексея – тот самый, серый, вязаный. Пальцы у мальчишки были липкие от чего-то сладкого.
– Шарф колючий, – сказал Ванька.
– Зато тёплый, – ответил Алексей и чуть улыбнулся.
В этот момент с печки спрыгнул Борис. Кот – рыжий, жирный, с белым пятном на груди – неторопливо подошёл к Алексею, понюхал его ботинки. Потом – штанину. Потом вдруг потёрся о его колено и замурлыкал. Мурлыканье было громким, с присвистом, как у старого трактора.
– Смотри, – сказал Ванька. – Борис чужих не любит, а тебя принял. Значит, хороший.
Алексей осторожно провёл рукой по кошачьей спине. Кот выгнулся, подставил лоб, потом вдруг прыгнул к нему на колени и свернулся калачиком. Ванька засмеялся.
Аня стояла у двери, скрестив руки на груди. На ней была старая футболка с выцветшим единорогом, джинсы с продранной коленкой. Она исподлобья разглядывала Алексея. Потом протянула руку – сухую, чуть шершавую от мытья посуды.
– Очень приятно, – сказала она сухо, как на линейке.
Алексей пожал её ладонь – мягко, чуть наклонив голову. Его пальцы были тёплые, мозолистые – рабочая рука.
– Мне тоже, Аня.
Они прошли в кухню. Марина поставила чайник – старый, с накипью на стенках. Аня нарезала пирог на доске – нож звенел о керамику. Крошки сахарной пудры летели в стороны. От пирога пахло яблоками, корицей и чем-то домашним, забытым.
– Вкусно пахнет, – сказал Алексей, принюхиваясь. – Осенью так пахнет.
– Мама научила, – ответила Аня, но голос уже стал чуть теплее.
Сели за стол. Ванька забрался Алексею на колени – доверчиво, как к старому знакомому. Алексей не возражал, только пододвинул стул, чтобы мальчишке было удобнее. Ванька сразу начал тыкать пальцем в тарелку, рассказывая про Бориса, про то, как кот ловит мышей в сарае. От него пахло потом и чем-то фруктовым – любимый шампунь.
Аня разлила чай – золотисто-коричневый, с мятой. Пар поднимался к потолку, оседал на стёклах. Марина заметила, как Алексей осторожно отпил из кружки с трещиной, не обжёгся, не поморщился.
За окном смеркалось. В кухне горела лампа под потолком – тусклая, жёлтая. Крошки на скатерти, тёплый бок кота у печки, детский голос – и вдруг Марине показалось, что дом выдохнул. Впервые за долгое время.
Алексей одним пальцем поглаживал Ваньку по голове – мальчишка засопел ему в плечо. Аня мешала ложкой в кружке, но уже без прежней настороженности.
– Ты когда переезжать думаешь? – спросила Марина.
Алексей отставил кружку.
– Если не стесню – завтра. Соберу вещи в гостинице, посмотрю, что с крыльцом делать.
– Не стеснишь. Место есть.
Он кивнул.
Телефон Марины завибрировал. Звонил участковый. Она взглянула на экран, нахмурилась.
– Извините, – сказала она и отошла к окну.
– Марина Ивановна, я по пожару. Экспертиза показала – баню подожгли. Следы бензина. Есть подозреваемый – ваш сосед Гришин. Тот, который участок хотел купить.
Кровь отхлынула от лица.
– Гришин? – переспросила она тихо.
– Он самый. Завтра приедем поговорить. Вы пока ничего не предпринимайте.
Она положила трубку. Руки дрожали. Вернулась к столу, села. Алексей поднял голову, спросил одними глазами: «Что?»
Марина посмотрела на детей. Ванька возился с котом, не слушал. Аня помешивала чай, уставившись в кружку. Тогда, наклонившись к Алексею почти вплотную, Марина коротко и глухо – так, чтобы не разобрали дети – пересказала разговор. Про поджог. Про бензин. Про Гришина.
Алексей слушал, не перебивая. Только желваки заходили на скулах.
Она выпрямилась и взяла кружку. Чай обжёг язык, но она не почувствовала.
«Не проводка. Не случайность. Человек хотел, чтобы я осталась без крыши. Чтобы продала дом. Чтобы уехала.»
И этот человек – не больной старик в Заречье, который прятался за углом и плакал. Не брат, который отдал последнее. А тот, кто живёт через два дома. Здоровается каждый день. Улыбается.
Алексей дотронулся до её руки – сухой, тёплой ладонью.
– Мы справимся.
Она не ответила. Но руку не убрала.
Окончание третьей части. Продолжение следует.
В четвёртой части: Разговор с Гришиным, старая тайна и человек, который не хотел, чтобы дом стоял. И Марине предстоит выбор – простить или дать сдачи. Но Алексей уже знает правду. И он не умеет прощать.