Когда Лида показала мужу фотографию Яны Кошкиной и сказала, что хочет такие же губы, скулы и взгляд, он не засмеялся. Даже не переспросил, с чего её вдруг туда понесло. Только глянул внимательнее, чем обычно, и сказал: «Если делать нормально, я помогу». В ту минуту ей это почему-то показалось поддержкой.
Фото висело у неё в телефоне уже неделю. Лида то приближала его, то убирала, смотрела не столько на губы даже, сколько на общее впечатление. На собранность. На то, как у некоторых женщин лицо будто держит себя само, ничего не просит, не плывёт к вечеру, не извиняется за усталость. У неё самой к концу дня всё будто немного оседало вниз. И щёки, и взгляд, и настроение. След от очков на переносице держался долго, волосы она собирала в хвост на ощупь, не глядя, потому что и так сойдёт.
На кухне щёлкнул холодильник.
Артём пил воду и смотрел не в экран, а на неё. Взгляд у него был знакомый. Тот самый, который в начале брака Лида принимала за участие, потом за хороший вкус, а потом уже перестала понимать, за что именно. Будто он лучше знает, какая она удачная, а какая нет.
Он сказал: «Если делать, то у нормального врача. И без перебора. Чтобы не дёшево получилось».
Как будто речь шла о краске для стен.
Вот тут надо было насторожиться. Но тогда она не насторожилась.
Просто потому, что о ней Артём обычно не говорил так быстро и уверенно. Когда разговор заходил не о еде, не о платеже, не о нём самом, а о ней, всё становилось сложнее. На новые очки можно было «ещё не тратиться». Со стоматологом стоило «чуть подождать». Сапоги зимой он предлагал «доносить, там уже весна». Обследование у гинеколога переносилось на потом, на после премии, на более спокойный период, на какое-нибудь не сейчас.
Премию он потом получил. Это Лида уже позже сопоставила. А тогда просто вымыла тарелки, смазала руки дешёвым кремом и пошла раскладывать бельё с сушилки.
Они так жили двенадцать лет. Не то чтобы бедно. Но и не легко. Всё нужное для Лиды почему-то упиралось в момент, в сроки, в расчёт, в «сейчас не лучший месяц». Зато на то, что Артём называл разумным вложением, деньги откуда-то вытаскивались без особой драмы.
Он очень любил слово «мы». Вообще любил формулировки, в которых он звучал ответственным и широким человеком. «Мы же взрослые». «Мы должны смотреть вперёд». «Мы не дети, чтобы тратить как попало». «Мы команда». Изнутри это «мы» каждый раз выглядело одинаково: Лида ужималась, ждала, отказывала себе в чём-то простом, а Артём оставался в позиции того, кто лучше видит картину целиком.
Про раздельный бюджет они никогда прямо не говорили. Со стороны даже нельзя было бы так сказать. Но по факту её деньги уходили в жизнь. В обычную, липкую, ежедневную. Продукты, коммуналка, бытовая химия, таблетки матери, мелкий ремонт, новый фильтр, интернет, подарок свекрови, занавеска в ванную, порошок, корм кошке Галины Павловны, потому что та уехала «буквально на три дня» и, как всегда, задержалась. А деньги Артёма шли на ипотеку, его крупные платежи и его же репутацию человека, который всё держит на себе.
На словах всё было красиво. На деле Лида давно жила в режиме внутреннего согласования с самой собой. Купить ли нормальную тушь. Поменять ли фен, который пах палёным. Записаться ли на массаж, потому что спина по утрам ныла так, будто ночью на ней кто-то сидел. Или опять не сейчас. Потом. Когда станет посвободнее.
Свободнее не становилось.
Зато Артём всегда выглядел собранным. Хорошие рубашки. Часы. Ровная борода. Парфюм, который он выбирал так, будто принимал кадровое решение. И манера рассуждать о внешнем виде с такой серьёзностью, словно это не вопрос вкуса, а гражданская позиция.
Однажды за ужином, листая чью-то страницу в телефоне, он сказал: «Женщина рядом с мужчиной должна быть уровнем».
Лида тогда выключила чайник и спросила:
«Это сейчас общая мысль или ты кому-то конкретно комплимент сделал?»
Он усмехнулся.
«Не заводись. Я вообще говорю. Есть женщины, которые себя несут. А есть те, кто на саму мысль об уходе уже обижается».
На сковородке шипели котлеты. На подоконнике валялся скидочный каталог из супермаркета. Артём говорил спокойно, почти лениво, а у Лиды внутри оставалось знакомое чувство. Не скандал. Хуже. Как будто её в очередной раз молча подвинули и сделали вид, что так и стояло.
Потом это же, почти слово в слово, повторила Галина Павловна. Только мягче. Она вообще умела входить без стука, даже если звонила в дверь.
«Лидочка, ты хорошая, хозяйственная, этого не отнять. Но мужчина ведь глазами любит. Тут обижайся не обижайся».
Она снимала в прихожей серьги, ставила сумку на банкетку, шла на кухню, и вместе с ней в квартиру входил сладкий парфюм. Тяжёлый. Приторный. После её визитов всегда оставалось чувство, будто в доме открывали чужой шкаф.
Лида не была той, кого обычно называют запущенной. Просто жила как жила. Работа в бухгалтерии. Дом. Магазин. Ужин. Стирка. Звонки матери. Свекровь с её «на минутку». Артём со своими «мы же понимаем». И на себя в этом графике оставалось даже не последнее место, а какое-то случайное окно между чисткой зубов и запуском стиральной машины.
Отовсюду ей летело одно и то же, только разными голосами. Усталая. Потускнела. Перестала держать форму. Стала слишком домашней. А «домашняя» в их мире почему-то давно уже не было тёплым словом.
Особенно сильно это стукнуло после новогоднего корпоратива Артёма. Лиду туда позвали, но без особого энтузиазма, и она это чувствовала ещё по сообщению. Платье надела тёмно-синее, которое дома казалось очень даже хорошим. В банкетном зале оно стало просто спокойным. Слишком спокойным на фоне гладких плеч, блестящих ключиц и женщин, которые умели держать подбородок так, будто им с детства объяснили, где у лица сильная сторона.
Артём был вежлив, безупречен, внимателен. Подавал бокал. Представлял коллегам. Клал ладонь на спину чуть ниже лопатки. Но в какой-то момент Лида увидела, как он разговаривает с женщиной из маркетинга. Та была явно не девочка, но ухоженная до миллиметра. Светлые пряди у лица, губы, над которыми поработали, скула, которая держала свет. Артём стоял рядом и говорил тем своим голосом, которым он обычно пользовался, когда хотел понравиться не человеку, а собственному отражению рядом с этим человеком.
Уже в машине он сказал:
«Вот это я понимаю, женщина умеет себя подать».
Лида смотрела в окно. По стеклу тянулись огни.
«А я не умею?»
Он вздохнул. Не тяжело. Терпеливо.
«Ты у меня другая. Более домашняя. Но если захотеть, из тебя можно сделать очень эффектный вариант. Основа хорошая».
Основа.
Слово прилипло сразу.
Он произнёс его так, будто речь шла о стене, которую ещё можно выровнять, если нормально взяться.
Дома Лида долго стояла в ванной. Лампа у зеркала нагревала пластик, от него шёл сухой неприятный запах. Она смотрела на себя в тёмный экран телефона, пока тот не погас, и думала уже не про коллегу из маркетинга. Про себя. Может, правда всё это не с потолка? Может, она просто потихоньку съехала в удобство? В бесформенность? В тишину? В то состояние, когда женщину перестают замечать не потому, что она стала хуже, а потому что она всё время занята чужой жизнью.
На следующий день Лида полезла смотреть фотографии актрис, телеведущих, блогеров. Не всерьёз, почти машинально. Дольше всего почему-то зависла на Яне Кошкиной. Не из-за того, что хотела стать именно ею. Нет. Там было другое. Собранность, наглость, заметность. Такое лицо не спрашивает, уместно ли ему быть в комнате. Оно уже там.
И вот тогда Артём сразу сказал: «Если делать нормально, я помогу».
С этого всё и покатилось.
Он включился с неожиданным энтузиазмом. Нашёл клинику. Прислал врача. Начал обсуждать, что надо «освежить», где лучше «не переборщить», какие волосы «выглядят дорого», а какие уже провинция. Даже это слово у него было подготовлено. Будто он сидит в жюри конкурса и знает, кого выпускать в финал.
Сначала Лида почти растерялась от такой вовлечённости. Потом даже подумала, что, может, он наконец увидел, как ей самой стало плохо в своей коже. Но через несколько дней забота начала царапать.
Она всё-таки дошла до первичной консультации. Сама не поняла зачем. Наверное, хотела проверить, как это вообще будет звучать в реальности, если не в голове и не в телефоне.
В клинике пахло антисептиком и чем-то дорогим, кремовым. Администратор с идеальным хвостом говорила одинаково приветливо со всеми. Врач была вежливая, аккуратная, без грубости. Даже хорошая, наверное. Но говорила про Лиду с такой профессиональной отстранённостью, что та почти перестала чувствовать, где она тут человек.
«Здесь можно добавить. Здесь слегка поднять. Здесь освежить. А вот овал собрать. У вас хорошая база».
Опять база.
Лида сидела на высоком стуле, держась за ремень сумки, и ловила себя на странной мысли. Обсуждают не её. Обсуждают поверхность. Проект. То, что должно стать приятнее для взгляда. Не её боль, не усталость, не то, как она живёт. Картинку.
На улице мело мокрым снегом. Она стояла под козырьком и вспоминала, как год назад попросила денег на нормального стоматолога.
Тогда Артём, не поднимая глаз от ноутбука, сказал: «Потерпи до весны».
До весны она дотерпела. Потом боль то уходила, то возвращалась. Жевать на одну сторону она привыкла. Человек вообще ко многому привыкает, если ему долго объяснять, что сейчас не время.
Через два дня Лида сидела в оптике и примеряла оправу. Артём утром сказал, что до следующего месяца с этим лучше подождать, потому что впереди квартальный платёж. А за час до этого прислал ссылку на консультацию пластического хирурга за сумму, от которой у неё даже спина сама распрямилась.
Не время на очки. Время на скулы.
Вот тогда мысль наконец встала на место. На всё, что делает её жизнь терпимой, денег нет. На всё, что делает её удобной картинкой рядом с ним, деньги есть.
Домой Лида не поехала. Пошла в кофейню возле офиса Веры. Кофе там был пережжённый, сахарница стояла криво, а у окна тянуло холодом, но сидеть можно было долго.
Вера пришла быстро, бросила на стул шарф и сказала:
«Ну?»
Лида молча подвинула ей телефон.
«Хочу вот так».
Вера посмотрела сперва на фото, потом на Лиду.
«Ты хочешь вот так выглядеть или хочешь, чтобы кто-то перестал смотреть сквозь тебя?»
Лида помолчала.
«Не знаю».
«Знаешь. Просто формулировать страшно».
За окном прошёл автобус, по стеклу скользнула реклама. Лида потеребила крышку стакана.
«Он вдруг стал очень поддерживать эту идею. Сразу. Даже денег готов дать».
Вера фыркнула: «Кто, Артём? Тот самый, который тебе на зуб предлагал потерпеть?»
Лида кивнула.
Вера откинулась назад. Она умела в такие моменты не жалеть. И за это Лида её ценила.
«Слушай. А он, кажется, на работе про тебя уже шутил».
Лида подняла глаза.
«Как?»
«Я на дне рождения у Оксаны пересеклась с Ленкой из их отдела. Она сказала, Артём кому-то показывал твою фотку и выдал что-то вроде: „Ничего, скоро жену приведём в порядок, будет конфета“».
Лида не сразу поняла даже смысл. Потом поняла. И кофе стал неприятно горьким.
«Ты уверена?»
«Да не Ленка это придумала. Она не из таких. Там, говорит, мужики посмеялись. Не зло. Так. По-хозяйски. Как будто машину решили подкрасить».
Лида сидела, положив ладонь на стакан. Он уже остыл. И внутри у неё тоже не поднималось ничего горячего. Наоборот. Становилось холоднее и яснее.
Основа. Уровень. Привести в порядок.
Дома она полезла в ящик с бумагами. Не потому, что уже всё поняла. А потому, что дальше не проверить было уже глупо.
Там были квитанции, чеки, договор по ипотеке, старые бумажки из аптеки, распечатка коммуналки, лист из стоматологии с выцветшими буквами и ржавым следом от скрепки. Лида разгладила его ногтем и вдруг очень ясно вспомнила тот день. Она тогда вышла из клиники, сложила лист вчетверо, сунула в сумку и по дороге домой ещё минут десять убеждала себя, что пока потерпит.
Потом взяла тетрадь, куда иногда записывала траты. Без системы, без красоты, просто когда начинало давить в голове. Продукты. Аптека. Интернет. Фильтр. Куртка. Проезд. Анализы матери. Подарок. Лампочки. Сантехник. В какой-то момент из этого списка само полезло одно и то же: её деньги уходили в жизнь. Его оставались на образ разумного человека, который всё считает лучше всех.
На следующий вечер Артём пришёл в хорошем настроении.
Он сказал ещё в прихожей: «Я тебя записал на субботу. Просто консультация. Посмотреть, что реально надо».
Лида резала хлеб.
«Что реально надо?»
«Ну да. Раз уж ты сама об этом заговорила».
Он и тут говорил так, будто обсуждал ремонт ванной.
«А очки мне не реально надо?»
Он чуть замедлился. Совсем немного.
«Надо. Но это другое».
«А зуб?»
«Лид, ну не начинай. Я же не говорю нет. Я говорю, надо уметь расставлять приоритеты».
Она посмотрела на него.
«И в моих приоритетах скулы?»
Он усмехнулся.
«В твоих приоритетах должно быть ощущение себя. Ты просто давно себя запустила».
Вот тогда до неё дошло ещё кое-что. Он не поддерживал её. Он предъявлял ей претензию, только завёрнутую в красивую бумагу.
Через день приехала Галина Павловна с пирогом.
Она начала, устраиваясь на кухне: «Я тебе как женщина женщине скажу. Если мужчина сам предлагает вложиться во внешность жены, это вообще-то дорогого стоит».
«А если женщина просит денег на врача?»
Свекровь махнула ложкой.
«Ну при чём тут врач? Болячки всегда будут. А вот если себя распустить, потом не соберёшь».
Лида стояла у мойки и почему-то смотрела не на неё, а на крошку теста на столе. Маленькую, подсохшую. Ненужную. И думала, как легко им обеим говорить «соберёшь», «подправить», «освежить». Словно речь о мебели.
Она спросила: «То есть сначала быть приятной глазу?»
Галина Павловна улыбнулась, как будто разговаривала с трудным ребёнком.
«Надо, чтобы мужчина женой гордился».
Лида ничего не ответила. Только поставила тарелку под пирог. Тяжёлый запах яблок и корицы почему-то раздражал.
Потом было несколько тихих дней. Внешне обычных. Работа, магазин, стирка, звонки, суп, отчёты. И параллельно сбор. Бумаги. Даты. Суммы. Выписки.
Она запросила данные по счёту, через который шла ипотека. Доступ у неё был ещё с тех времён, когда это казалось удобным и безопасным. Артём просто не думал, что однажды его собственная привычка всё считать может так по нему же и ударить.
Выписка пришла вечером. Лида открыла её на кухне, где в комнате что-то бубнил телевизор.
Сначала не поняла. Потом поняла.
Премии были не маленькими. Несколько переводов шли на накопительный счёт, о котором он ни разу не говорил. Суммы были не сказочные. Но вполне достаточные, чтобы не устраивать театр вечной экономии. Чтобы не переносить её обследование. Чтобы не делать вид, что на очки сейчас слишком тяжёлый момент.
Холодильник щёлкнул и замолчал.
Лида смотрела на цифры, и в груди не сжималось. Наоборот. Стало свободнее.
На следующий день у Веры на ноутбуке они сделали таблицу. Три года. Коммуналка. Еда. Аптеки. Подарки. Интернет. Всё, что как будто мелочь. Всё, на чём держится дом. Рядом его платежи.
Картина получилась неприлично ясная.
Вера сказала: «Вот здесь ты не жена. Ты инфраструктура».
«А здесь?»
«А здесь ещё и декорация. Чтобы мужчина выглядел приличным семьянином».
Они сидели на маленькой Вериной кухне, пахло мандариновой коркой и старым шкафом. И Лида вдруг подумала, как давно никто не разговаривал с ней без этого вязкого «ну ты же понимаешь».
Она тихо сказала: «Может, я перегибаю. Может, он правда хотел как лучше».
Вера ничего не сказала. Просто подвинула к ней телефон.
На экране был скрин из рабочего чата. Артём писал приятелю: «Если её чуть подправить, будет совсем другой вид. А то рядом неловко. Женщина должна соответствовать».
Лида прочитала два раза.
Не «ей станет легче». Не «она переживает». Не «хочу её поддержать». Рядом неловко.
Вот и весь перевод с мужского на человеческий.
Она так сильно прижала пальцы к салфетке, что ноготь оставил вмятину.
Вера сказала: «Извини. Но лучше так».
Лида ответила: «Да. Лучше так».
В субботу утром позвонила Галина Павловна.
Она спросила праздничным, почти нарядным голосом: «Ну что, сегодня большое преображение? Я Артёму давно говорю, пора. Мужчине приятно, когда рядом ухоженная женщина».
Лида стояла у окна с остывшим кофе.
Она сказала: «А женщине приятно, когда ей помогают с тем, что болит».
Свекровь коротко засмеялась.
«Ну не надо всё в одну кастрюлю складывать».
Эта её бытовая мягкость Лиду всегда особенно бесила.
Она сказала: «Да. Не надо».
В клинику Лида не поехала. Пошла в банк. Потом к юристу, контакты которого дала Вера. Там всё было тихо, без кино. Женщина в сером жакете посмотрела бумаги, выписки, таблицу и сказала:
«Соберите всё, до чего можете дотянуться, пока он не спохватился. И перестаньте считать мелочью то, на чём держалась общая жизнь. Именно из мелочей суд обычно лучше видит реальность».
Лида кивнула. Ей понравилось не слово «суд», а слово «реальность».
Домой она пришла к шести. Артём уже был там. В рубашке, с закатанными рукавами, раздражённый той самой раздражённостью, которая ещё притворяется заботой.
«Ты где была? Я врачу звонил, переносил. Ты понимаешь вообще, как это выглядит?»
Лида повесила пальто. В прихожей тянуло сладким парфюмом. Значит, Галина Павловна уже отметилась.
На столе лежал её телефон, визитка клиники и листок с адресом, написанным рукой Артёма. Будто она ребёнок, которого надо собрать на экскурсию.
Лида сказала: «Понимаю».
Он пошёл за ней на кухню.
«Нет, не понимаешь. Я всё организовал, нашёл врача, включился, а ты в последний момент устраиваешь цирк».
Лида поставила сумку на стул, достала папку и положила на стол.
«Что это?»
Она села, выровняла листы.
«Это тоже про объём», сказала она.
Артём не понял. Пока ещё нет.
«Я не пошла к хирургу. Я была в банке и у юриста».
Тишина получилась чистая, почти звенящая.
«У кого?»
«У юриста».
Он усмехнулся. Но плохо вышло.
«Ты серьёзно? Из-за чего весь этот спектакль?»
Лида подвинула к нему первую распечатку.
«Из-за этого. Здесь твои премии. И переводы на накопительный счёт, о котором я почему-то должна была не знать».
Он посмотрел быстро, нервно.
«Ты рылась в моих деньгах?»
«Я проверила наши».
«Это не одно и то же».
«Вот именно».
Следом она положила таблицу расходов.
«Здесь три года. Коммуналка. Продукты. Аптеки. Интернет. Быт. Подарки твоей матери. Мелкий ремонт. Очки, которых у меня нет. Зуб, который я не долечила. Обследование, которое я так и не прошла. Всё, на что у нас не было денег. По твоим словам».
Артём отодвинул лист, будто тот испачкан.
«Лид, это какая-то бухгалтерская истерика. В любой семье есть перекосы».
«Это не перекос. Это схема».
Он посмотрел прямо.
«Ты с ума сошла?»
«Нет. Я как раз перестала метаться».
И это действительно было новое ощущение. Она слышала свой голос и понимала, что в нём нет ни просьбы, ни страха, ни желания быть понятой любой ценой.
Артём сел.
«Хорошо. Давай нормально. Да, я копил. На будущее. На подушку. Потому что кто-то в этой семье должен думать наперёд».
«И кто-то в этой семье должен был не врать».
«Я не обязан за каждую премию отчитываться».
«А я обязана была ходить в поцарапанных очках?»
Он дёрнул плечом.
«Опять эти очки. Ну купила бы».
«На что? На воздух?»
Он потянулся к стакану, отпил и тут же поставил обратно.
«Ты всё переворачиваешь».
«Нет. Я просто посчитала».
Она достала ещё один лист. Скрин переписки.
«А это к разговору о твоей заботе».
Артём увидел текст и будто наткнулся на что-то невидимое.
«Откуда это?»
«Неважно. Важно, что это ты написал».
«Это вырвано из контекста».
«Из какого? „Чуть подправить“? „Рядом неловко“? „Должна соответствовать“? Где там кусок про любовь?»
Ему стало душно, это было видно. Он расстегнул верхнюю пуговицу.
«Ты влезла в мужской разговор и раздула».
«А ты влез в моё лицо. И решил, что имеешь право».
Он ударил ладонью по столу. Чашка звякнула.
«Я хотел как лучше!»
«Кому?»
«Нам!»
«Нет. Тебе. Чтобы рядом было не неловко».
Он вскочил.
«Да что ты вцепилась в эту фразу? Я хотел, чтобы ты снова почувствовала себя женщиной!»
Лида тоже встала. Медленно.
«Я себя женщиной чувствовала, когда мне не надо было выбирать между сапогами и зубом. А когда муж готов оплатить губы, но не лечение, это не про меня. Это про витрину».
Он дёрнул рукав.
«Какую ещё витрину? Господи, что Вера тебе в голову набила? Она вечно против семьи».
«Семья это не место, где тебя доводят до мысли, что своё лицо надо заслужить».
В дверях появилась Галина Павловна. Лида даже не заметила, как та вышла из комнаты.
Она спросила своим примирительным голосом: «Что тут происходит? Лидочка, ну чего ты завелась? Артём старался».
Лида сказала: «Да. Я вижу. Особенно по банковской выписке».
Свекровь быстро глянула на стол.
«Ой, вот не надо вот этого. Семейные счета вытаскивать последнее дело».
«Для кого как».
Артём уже не притворялся благородным.
«Что ты хочешь? Развод? Скандал? Чтобы все знали, какой я гад, потому что хотел, чтобы жена выглядела нормально? Все мужчины так думают. Просто не все говорят».
Лида посмотрела на него.
«Спасибо. Так честнее».
Он осёкся. Поздно.
Галина Павловна резко сказала: «Ты неблагодарная. Другие бы радовались, что муж о них думает».
Лида ответила: «Пусть радуются. Я не буду».
Потом снова посмотрела на Артёма.
«Я сегодня была не в клинике. Я была у юриста. И в банке тоже. Доступы я поменяла».
Вот тут его пробило сильнее всего.
«Ты что сделала?»
«То, что надо было сделать давно. Посчитала. И отделила правду от твоих красивых слов».
«Ты не имеешь права».
«Имею. Я тоже платила за эту жизнь. Просто ты называл это мелочью».
Он схватил бумаги, пробежал глазами, будто надеялся, что цифры за это время передумают.
«Ты разрушаешь семью из-за ерунды. Из-за женских обид. Из-за пары фраз».
«Нет. Семью разрушает человек, который годами живёт на разнице между словами и цифрами».
«Я жил на свои деньги!»
«И на мои тоже. Только мои уходили в незаметное».
Галина Павловна всплеснула руками.
«Да в семье всегда женщина больше по мелочи тратит. Это нормально».
Лида повторила, кивнув на таблицу: «По мелочи. Из этого по мелочи складывается жизнь. И моя усталость. И то, что вас так не устраивало во мне».
Стало тихо.
Артём опустил листы на стол.
«И что теперь?»
Лида посмотрела на старые очки возле вазы с яблоками. Поцарапанная дужка блеснула в свете.
«Теперь я не буду переделывать себя под чужой вкус, чтобы тебе было удобно мной гордиться».
Он хмыкнул.
«Сильно сказала. И что, легче стало?»
«Да».
Это была правда.
Она взяла папку. Копии остались на столе.
«Сегодня я оплатила стоматолога и заказала очки. На следующей неделе пройду обследование. А дальше будем отдельно разбираться с тем, что ты называл словом „мы“».
Галина Павловна ахнула.
«Ты ненормальная. Из-за внешности такое устроить».
Лида покачала головой.
«Не из-за внешности. Из-за того, что вы слишком долго делали вид, будто моё лицо важнее меня».
Она вышла с кухни спокойно. Без театра. В коридоре было душно от духов свекрови. Лида открыла форточку, и холодный воздух сразу задел щёку.
Ночью почти не спала. Не потому, что жалела. Просто тело ещё не успело привыкнуть к тому, что решение уже принято. Артём ходил по квартире тяжело, что-то бубнил в телефон, один раз подошёл к двери спальни и постоял. Потом ушёл. Свекровь уехала поздно, оставив пакет с пирогом и запах, который въелся даже в коврик у двери.
Утром дома было тихо. У вешалки пустовало место, где обычно висело его пальто. Лида сварила кофе, села у окна и впервые за долгое время открыла банковское приложение без внутренней судороги.
Там были списания. Стоматология. Оптика. Аванс за обследование.
Оказалось, нормальная жизнь стоит дешевле, чем чужая фантазия о красивой жене.
Через неделю она забрала новые очки. Простая оправа. Без попытки помолодеть, без желания кому-то что-то доказать. Просто такие, в которых удобно видеть. В салоне было яркое зеркало, беспощадное, как все нормальные зеркала. Лида надела очки, сняла старые, убрала их в футляр и вдруг заметила, что больше не ищет в отражении чужое лицо.
Не было там Яны Кошкиной. Не было и той женщины, которую так долго убеждали, что её надо доделать.
Была она сама.
И этого, наконец, хватило.
Рекомендуем почитать