Галина Петровна поставила стакан на стол и посмотрела на него с тем выражением, с каким смотрят на чужого ребёнка в автобусе: вроде ничего плохого не сделал, а всё равно что-то не так.
Стакан был зелёный. Ярко-зелёный, как трава после химической обработки. Сын Костя стоял рядом и ждал.
— Ну? — сказал он.
— Пью, — ответила она.
Она взяла стакан и сделала маленький глоток. Во рту оказалось что-то мокрое, травянистое и несправедливое.
— Хорошо? — Костя достал телефон. — Можно сфотографирую?
Галина Петровна подняла стакан на уровень подбородка и улыбнулась. Получилась улыбка человека, которому вырывают зуб под анестезией: всё хорошо, только странно.
Всё началось три недели назад, когда Костя вернулся из Москвы на каникулы.
Он приехал другим. Не сильно, но заметно. Рюкзак новый, кроссовки белые, и в глазах что-то появилось — то ли уверенность, то ли информированность. В первый же вечер за ужином он посмотрел, как мать накладывает себе гречку с котлетой, и сказал негромко, почти про себя:
— Мам, ты знаешь, что насыщенные жиры при термической обработке...
— Знаю, — перебила Галина Петровна.
Она не знала. Но чувствовала, что если сейчас не перебить, то ужин кончится раньше, чем котлеты.
Костя учился на третьем курсе технического института, но этой весной открыл для себя YouTube с диетологами. Список его открытий рос как снежный ком: чиа-семена, зелёные смузи, интервальное голодание, осознанное жевание. Последнее особенно беспокоило Галину Петровну — она не понимала, как жевать неосознанно.
На третий день он съездил в «Магнит» и вернулся с двумя пакетами: шпинат, семена льна, авокадо, протеиновые батончики и чёрный хлеб с надписью «Без ничего» — Галина Петровна так и не разобрала, чего именно там не было.
— Это нам на неделю, — сообщил он торжественно.
Галина Петровна посмотрела на авокадо. Авокадо смотрело в ответ — тёмно-зелёное, морщинистое, похожее на маленький военный шлем.
— А котлеты? — спросила она.
— Мам.
— Что «мам»?
— Котлеты — это насыщенные жиры, соль, панировка...
— Костя, — сказала она спокойно, — котлеты я делаю сорок лет.
— Именно поэтому, — ответил он.
Соседка Валентина, с которой Галина Петровна дружила с тех пор, как у них обеих текли трубы одновременно, узнала обо всём на четвёртый день.
Они сидели на кухне у Валентины. Пили чай из кружек с облупившимися надписями — у Галины «Лучшая подруга», у Валентины просто «Кружка». На столе лежала клеёнка в мелкий цветочек, и пахло чуть подгоревшим молоком.
— Он тебя оздоравливает, — сформулировала Валентина.
— Именно.
— Ну и как?
— Голодно. — Галина Петровна поставила кружку. — И зелено.
Валентина помолчала, потом кивнула на окно:
— Ты к Никифоровне заходила?
Никифоровна держала булочную на первом этаже соседнего дома. Галина Петровна туда не ходила три недели — с тех пор, как Костя повесил на холодильник листок с планом питания.
— Нет, — сказала она.
— А надо бы. У неё сегодня с капустой.
Галина Петровна промолчала. Но в глазах у неё что-то дрогнуло.
На следующее утро Костя сфотографировал маму с зелёным смузи и выложил в телеграм с подписью: «День 8. Мама держится. Минус килограмм, плюс осознанность».
Галина Петровна прочитала это вечером и долго сидела, глядя в экран.
Минус килограмм. Этот килограмм она потеряла не от смузи. Три раза в неделю после работы она шла к Никифоровне, брала пирожок — с капустой или с яйцом, по настроению — и ела его на улице, у подъезда, пока никто не видел. Пирожок был горячий, с хрустящей корочкой, и пах так, как должна пахнуть еда: маслом, тестом, домашним теплом.
Больше одного она себе не позволяла. Это было её личное правило — негласное и единственное, которое выполняла неукоснительно.
Завтрак: смузи, хлеб «Без ничего», половина авокадо. Обед: куриная грудка без соли, руккола. Рукколу Галина Петровна не считала едой — декорацией. Ужин: снова смузи или суп из сельдерея и имбиря, серый и пахнущий аптекой.
Зато каждый вечер Костя садился рядом и объяснял что-то про микробиом — серьёзно, без снисхождения, как равной. Это ей нравилось. Просто есть хотелось.
На исходе второй недели Галина Петровна заметила кое-что странное.
Котлеты она убрала в морозилку, когда Костя приехал. Сырые, в два слоя, накрытые крышкой от старой кастрюли. Крышка лежала чуть наискосок.
Галина Петровна точно помнила, что клала её ровно.
Она постояла у открытой морозилки, глядя. Подняла крышку. Котлеты были на месте — но их стало меньше на три штуки.
Она не сказала ничего. Закрыла морозилку и пошла пить вечерний смузи.
Но за ужином посмотрела на Костю внимательнее. Он ел рукколу с куриной грудкой, читал что-то в телефоне, прихлёбывал воду с лимоном. Всё как положено.
Только под левым глазом у него было маленькое пятнышко — то ли жир, то ли панировочные сухари.
Галина Петровна взяла салфетку и протянула молча. Он вытер щёку, не поднимая глаз от телефона.
— Спасибо, — сказал он рассеянно.
— Пожалуйста, — ответила она.
На следующий день она дождалась, пока он уйдёт на пробежку, и разморозила котлеты.
Пожарила четыре штуки. Две поела сама, горячими, у плиты, с горчицей из маленькой баночки с выцветшей этикеткой. Две оставила в сковородке на маленьком огне.
Когда Костя вернулся — красный и довольный — то остановился в дверях кухни. Понюхал воздух. Посмотрел на мать.
Галина Петровна стояла у окна с кружкой чая и смотрела во двор. Там Валентина вешала бельё и что-то говорила своему коту. Кот сидел на подоконнике и делал вид, что не слушает.
— Мам, — сказал Костя.
— Там на сковородке, — сказала она, не оборачиваясь.
Он помолчал. Прошёл к плите. Звякнула крышка.
Галина Петровна сделала глоток чая. За её спиной тихо и равномерно звякала вилка о сковородку.
— Значит, так, — сказал он, когда доел. — Я честно скажу.
— Давай, — ответила она.
Он сел напротив, положил вилку, потёр висок:
— Я иногда ночью выходил к морозилке. Ты спала. Я брал по одной.
— По одной, — повторила она.
— Ну, иногда по две. Они же маленькие.
Галина Петровна посмотрела на него — двадцатилетний мальчик с красными ушами после пробежки, немного виноватый, немного смешной.
— А смузи? — спросила она.
— Смузи полезный, — сказал он твёрдо. — Я в этом уверен.
— Я тоже, — согласилась она. — Только пирожки у Никифоровны полезней.
Он поднял на неё глаза. Она не улыбалась. Или улыбалась — но так, что было не разобрать.
— Ты знала? — спросил он.
— Про котлеты? Сразу.
— Про котлеты понятно. Про Никифоровну.
— Там пахнет за квартал, Костя. Я работаю через два квартала.
Он подумал секунду. Потом засмеялся — коротко, немного смущённо, как смеются, когда попались по-хорошему.
После этого разговора котлеты вернулись в обиход. Не каждый день — через день, по договорённости. Смузи тоже остался, по утрам, без фотографий и подписей. Авокадо ели вдвоём, без комментариев про микробиом.
Пирожки у Никифоровны Галина Петровна теперь брала два. Один — себе, один — Косте. Он съедал свой стоя, у двери булочной, немного торопливо, как будто его могут застукать.
Его не застукали. Потому что Галина Петровна всегда смотрела в другую сторону.
Валентина видела их однажды — стоят у булочной, едят. Потом рассказала мне: «Стоят оба, жуют, молчат. И так, знаешь, хорошо у них получалось молчать».
Я ей верю.