В то лето в селе Глубоком праздновали Троицу. Алексей приехал с городскими друзьями-музыкантами, они давали концерт на самодельной сцене у Дома культуры. Он играл на гитаре, прятал глаза за темными очками и вновь заметил Варю.
Каждый раз, когда их микроавтобус вкатывался на пыльную главную улицу, она стояла у своего палисадника или шла с коромыслом к колодцу, и у Алексея начинало стучать сердце.
В этот раз после третьей песни он спрыгнул со сцены, обошел толпу и остановился прямо перед ней. Вблизи она оказалась ещё лучше: невысокая, но тонкая, ладная, фигурка словно точеная, каждый изгиб, как у игрушки, вырезанной из липы. Темные брови домиком, а в глазах спокойный и глубокий свет.
- Привет, как тебя зовут, красавица, - спросил он. - А я тебя уже не в первый раз вижу.
- Привет, - щеки ее вспыхнули, она потупила взгляд, застеснялась.
Потом улыбнулась, ничего больше не ответив, стояла рядом с ним, сжимая в кулаке платок. К концу вечера они сидели на бревнах у пруда, и Варя рассказывала, как вишню на зиму закрывает. Алексей как-то сразу понял, что заберет ее отсюда в город.
Через три месяца расписались в областном Загсе. Варю он привез в однушку на окраине города, она поначалу скучала по росе, по петухам, по материнским пирогам. Но потом привыкла. Пятнадцать лет семейной жизни пролетели незаметно: она родила ему двух дочерей, научилась готовить в микроволновке, привыкла к городской жизни и не жаловалась.
Алексей заработал на трехкомнатную квартиру, купил хорошую машину, записал три альбома. По вечерам Варя иногда сидела на кухне и перебирала крупу-гречку, не потому что была нужда, а потому что руки помнили деревню, без дела сидеть не могла.
Варя не старела, так и осталась стройной с точеной фигурой, но и не блестела, как те городские женщины в ресторанах, куда приглашали их мужчины. Она была правильная и верная жена: скромная, удобная, теплая, вечная.
Поэтому никто не удивился, когда на корпоративе в загородном клубе у Алексея появилась Леночка. Двадцать три года, губы бантиком, молода, хороша. Алексей тогда впервые в жизни напился крепко. Через неделю Леночка звонила ему уже сама. Через полгода он сказал Варе:
- Слушай, нужно поговорить… Я ухожу от тебя, там у меня другая и она ждет от меня ребенка.
Варя выслушала молча, поставила на стол остывший ужин и спросила только:
- А она вареники с вишней умеет лепить?
Алексей не нашелся, что ответить. Он ушел на следующий день, забрал вещи и гитару. В пятницу вернулся, забыл ключи от гаража. Варя сидела на кухне в той же кофте, перебирала гречку, и окно было открыто настежь. С улицы пахло липой. Алексей постоял в коридоре, посмотрел на её спину, всё такую же точёную, как пятнадцать лет назад, и тихо закрыл дверь.
Леночка родила легко. Сына назвали Арсением в честь деда, только Леночка называла его Сеня и первое время даже к груди прикладывала с каким-то театральным восторгом. Алексей, уставший, с появившейся сединой на висках, по ночам вставал к сыну сам. Леночка спала мертвым сном после просмотра телефона.
- Ты же мужик, - говорила она зевая, когда он кряхтел над бутылочкой в шесть утра. - Сильный, самостоятельный. А я молодая мама, мне отдых нужен.
Отдых у нее начинался в четверг вечером и заканчивался в воскресенье вечером, если повезет. Сначала она оставляла Сеню на час:
- Я к Настьке, на чай.
Потом на три:
- Ну, засиделись что тут такого....
Потом приходила под утро накрашенная, пахнущая чужим дымом, с телефоном, который она прятала в карман домашней одежды.
- Ты где была? - спрашивал Алексей, качая на руках проснувшегося сына.
- Лёш, ну ты чего? Мы на лавочке у подъезда сидели. Я же не пью даже.
Он не проверял. Он устал. Гитара стояла в углу за шкафом, последний альбом остановился на полпути, друзья-музыканты звонили всё реже:
- Ты ж теперь папаша, тебе не до нас.
Алексей лысел, мыл полы, варил гречку, и по ночам слушал, как за стенкой сопит Сеня.
Однажды утром уже светало, Леночка вползла в прихожую, сбрасывая туфли на шпильке. Алексей не спал. Сидел на кухне, сложив руки на столе.
- Лена, - сказал он тихо. – Ты вообще-то мать. Или ты уже забыла?
Леночка выпрямилась, поправила рыжие волосы, и вдруг взвилась:
- А ты не учи меня! Я не твоя деревенская Варька, которую ты променял на меня! Я живу! Я дышу! А ты сиди с Сеней, если сам захотел ребенка в свои годы…
Сеня проснулся и заплакал. Глухо, натужно. Алексей встал, пошел к нему, взял на руки. Ребенок пах мокрыми памперсами и чем-то родным, от чего вдруг сдавило горло. Леночка ушла в спальню, хлопнула дверью. Через три часа, когда Алексей кормил Сеню кашей, она вышла уже одетая, с сумкой.
- Я к маме, - бросила. - На пару дней. А ты как хочешь. Найми няню.
Она ушла. Алексей остался с маленьким сыном на руках. Он поставил кашу на стол, уткнулся в Сенину макушку и вдруг понял одну простую, горькую вещь. Променял он не Варю. Он променял самого себя, того, кто умел радоваться вишневому варенью и тихому вечеру на кухне. А получил размалеванную девочку, которой через год надоест и Сеня.
- Одну семью я потерял, а другую не нажил, - разочарованно сказал вслух сам себе. - Прости, Варь, - добавил он в пустоту, зная, что никто его уже не услышит.
За окном было серое городское утро. Сеня тянул пальцы к его уху и улыбался беззубым ртом, единственный человек в этой квартире, который любил его просто так.
Алексей продержался еще три месяца. Сеня болел, Леночка пропадала, няни менялись одна за другой. Однажды вечером, вернувшись с концерта, последнего, как оказалось, Алексей увидел Леночку в коридоре с большим чемоданом и растрепанными волосами.
- Я не могу, - сказала она, даже не глядя на него. - Я ухожу, вы мне не нужны. Забирай Сеню. Или к моей маме отвези. Меня не ищи, ты хороший, но скучный.
Она ушла в ту же ночь, оставив на кухне ключи. Наверное, он мог бы оставить ребенка себе. Но ему было уже за сорок, и он сделал единственное, что подсказывал затравленный разум: позвонил матери Леночки. Та приехала на следующий день из соседней области, молодая еще женщина лет сорока, с жесткими руками и добрыми глазами.
- Давай моего внука, - сказала она коротко. - Ты же не справишься, мужик. А я его выращу. И Ленку надо как-то уму-разуму научить.
Сеня уехал с бабушкой. Алексей запер квартиру, взял гитару, хотел спустить ее к мусорке, но в последний момент занес обратно. Поставил в шкаф, туда же, где пылились его концертные рубашки.
Устроился на вахту через неделю. Север, тридцать через пятнадцать: тридцать дней на буровой, пятнадцать дома. Там, на морозе и ветре не думалось ни о Леночке, ни о несбывшемся альбоме, ни о потерянных годах. Думалось только почему-то о дочерях, взрослых уже, о Варе, и о Сене, который по телефону говорил тоненьким голоском.
По возвращении иногда Алексей покупал в придорожном магазине красное вино, коробку конфет «Птичье молоко», Варя любила их с первой встречи, и шел пешком через весь город. Не звонил. Не предупреждал. Просто поднимался на пятый этаж хрущевки и нажимал на звонок.
Дверь открывалась не сразу. Варя стояла на пороге все такая же невысокая, точенная, с седыми прядями в русых волосах. Фартук в яблоках пахло пирогами и чуть-чуть луком.
- Опять приплелся? - спрашивала она беззлобно, впускала, не глядя. - Обувь снимай, полы мыла.
Он раздевался, ставил вино и коробку на стол, на то самое место, где пятнадцать лет стоял его ужин. Варя кормила. Борщ, котлеты или грибной суп, который он любил. И говорила, говорила, пока он ел молча, уткнувшись в тарелку.
- Маринка в институт поступила, представляешь? На бюджет, отличница моя. А Даша жениха привела, ты бы видел, нос крючком, но парень хороший. Воспитанный. Не то что некоторые.
Алексей слушал, кивал, иногда пытался вставить про вахту, про белых медведей, которые приходили к будке. Варя отмахивалась:
- Рассказывай, рассказывай. Потом Маринке позвонишь, она любит твои байки.
Он оставался до полуночи. Помогал вынести мусор, чинил кран на кухне, однажды даже розетку починил, которую сам когда-то, еще в их общем быту поставил. Обратно она его не звала. А когда собирался уходить, запинался в прихожей, мял в руках куртку и смотрел на нее:
- Варь, а может... - начинал он.
Она не давала закончить.
- Нет, не может, - говорила твердо, спокойно, без паузы, взгляд прямой, как выстрел. - Нет, Леша. Раз и навсегда. Ты не мальчик уже. Я тебя жалею, кормлю, Сене твоему носки вяжу, но обратно - нет.
- Почему? - спрашивал он шепотом, зная ответ.
- Потому что ты ушел. Сам. Не я тебя выгнала. Променял на молодые коленки, а пришел на старые щи. Не бывает так. Я не ждала. Я просто жила. И теперь живу. А ты работай, работай, - добавляла она почти весело, глядя ему в самую душу. - Тебе еще долго алименты платить.
Он улыбался натужно, через силу. Потому что знал: алименты он платил и на Сеню, и иногда подкидывал дочкам по-тихому, через старшую, Марину. А Варя все равно узнавала.
Дверь за ним закрывалась. Алексей шел по холодной лестнице вниз, к подъездной двери, где пахло кошками и старыми коврами. Иногда он оборачивался: в окне на пятом этаже горел свет Варя выключала его поздно, она жила дальше. Без него.
Алексей выходил во двор, закуривал и думал о том, что есть вещи, которые не склеишь, не починишь, не отыграешь назад. Варя права. Раньше надо было иную песню петь, а теперь поздно.
Где-то в соседней области, у матери Лены, рос его сын и звонил ему - «папе Леше» иногда.
Где-то в городе учились его дочери, и почти не помнили его голоса. А сам он жил между вахтами, северным ветром и коробками «Птичьего молока». И только один раз в новогоднюю ночь, когда Варя пустила его поужинать с девочками, а он остался до утра спать на раскладушке в коридоре, она подошла, накрыла его пледом. Он притворился, что спит. А утром ушел тихо, пока весь дом еще не проснулся.
Можно почитать и другие мои публикации.
- Спасибо за прочтение, подписки и вашу поддержку. Удачи и добра всем!