Самокат лежал посреди двора. Брошенный. Колесо ещё крутилось.
Надежда остановилась у подъезда. Глеб никогда не бросал самокат – ставил у лавочки, аккуратно, как она учила. А тут – на боку, посреди дорожки, будто мальчик спрыгнул на ходу.
Из-за угла – топот, крик:
– Бабушка!
Врезался на бегу. Обхватил руками, ткнулся лицом в живот. Горячий, потный, пахнет двором и яблочным соком. Веснушки по носу, коленки в зелёнке – обе.
– Бабуль, я тебя жду!
Она поцеловала его в макушку. Присела, заглянула в лицо. Глаза блестят, но не от радости.
– Ну что, пойдём наверх? – Надежда подняла пакет с гостинцами. Пирог, варенье, Глебу – карандаши, он просил.
Глеб схватил её за рукав. Крепко, двумя руками.
– Не надо наверх. Мама сказала – не зови.
– Как это?
– Она папины вещи собирает. Папа больше не будет жить с нами. Мама сказала – бабушка придёт, ты гуляй, наверх её не пускай.
Сказал ровно. Без слёз, без дрожи. Так говорят о том, что уже решено. Не им. Восемь лет мальчику – а слова взрослые, будничные, чужие.
Надежда поставила пакет на скамейку. Достала телефон.
Руслан сбросил дважды. На третий раз взял.
– Мам, не сейчас.
– Руслан, я стою во дворе с твоим сыном. Который один. Который мне только что сообщил, что ты уходишь. Ребёнок, Руслан. Не я, не Юля – ребёнок мне это говорит. Ты где?
– У Димки. Мам, это наши с Юлей дела.
– А Глеб? Он не «ваши дела»?
Пауза.
– Мам, ну не начинай. Приеду на днях, заберу.
– Откуда заберёшь и куда? К Димке на диван? Руслан, тебе двадцать девять. Ты девять лет женат. У тебя пацан уже с меня ростом. Ты хоть слышишь, что говоришь?
Он повесил трубку.
Надежда убрала телефон в карман. Руки тряслись. Цирк какой-то. Вещи собирают, ребёнка во двор выставили – и «не лезь, сами разберёмся». Разберутся они.
Глеб стоял рядом, крутил колесо самоката ногой. Смотрел в землю.
– Бабуль, а ты уйдёшь?
– Пойдём ко мне. Бери самокат.
Он кивнул. Как будто ждал.
Уже на выходе со двора Надежда набрала Юлию. Та взяла сразу.
– Юля, Глеб со мной. Я его забираю к себе.
– Хорошо, Надежда Павловна. Мне сейчас правда не до этого.
Не до этого. Не до собственного ребёнка. Надежда убрала телефон и взяла внука за руку.
***
Двушка на четвёртом этаже. Ателье в десяти минутах пешком, швейная машинка у окна. Надежда жила одна уже семь лет – привыкла.
Глеб вкатил самокат в коридор, прислонил ровно. Снял кроссовки, поставил парой. Не разбрасывал вещи, как обычно. Осторожничал. Как гость, который боится, что попросят уйти.
Она сварила макароны, разогрела котлеты. Глеб сел за стол и сразу потянулся к карандашам.
– Что рисуешь?
Молча повернул лист. Дом. Два окна. Две фигурки – одна побольше, вторая маленькая. Подписано кривым почерком: «Я и баба Надя».
Ни мамы. Ни папы.
– Красивый дом, – сказала Надежда. Голос ровный. Внутри – нет.
После ужина они мыли посуду вдвоём. Глеб стоял на табуретке, полоскал тарелки под краном – серьёзно, сосредоточенно, брызги летели на майку.
– Бабуль, а можно я помою?
– Можно.
– А мне мама не давала. Говорит, разобью всё.
Он слез с табуретки, вытер руки об штаны. Посмотрел снизу вверх – и вдруг прижался. Уткнулся лицом в фартук и постоял. Просто так. Без повода.
Вечером уложила его на диване, укрыла пледом. Глеб моргал в потолок, сложив руки на груди – по-взрослому, как старик.
– Бабуль.
– М?
– А я никому не нужен, да?
Она села на край дивана. Положила ладонь ему на лоб.
– Ты нужен. И мне, и маме, и папе. Просто у них сейчас сложное время. Но ты нужен. Очень. Слышишь?
Кивнул. Закрыл глаза. Через минуту уснул – быстро, как засыпают дети, которые устали бояться.
Надежда вышла на кухню и набрала сына.
– Руслан. Глеб только что спросил, нужен ли он кому-нибудь.
Тишина.
– Мам, ну ты же видишь, что творится. Она меня из дома выгнала. Я сам не знаю, где буду жить.
– Я не про тебя. Ты взрослый. Я про твоего сына.
– Ну пусть у тебя побудет. Недельку. Мы разберёмся – и я заберу.
Недельку. Как будто ребёнок – сумка в камере хранения.
– Приезжай завтра. Хотя бы на час.
– Ладно.
Не приехал.
Зато Юлия прислала смс: «Соберу Глебу вещи, заберите завтра из подъезда». Без «спасибо», без «как он». Пакет стоял у двери – две футболки, штаны, зарядка от планшета и учебник по математике. Даже пижаму не положила.
Надежда объяснила Глебу просто: мама с папой сейчас разбираются, ты поживёшь у бабушки. Он кивнул и спросил только одно – а самокат можно оставить в коридоре?
***
Утром Глеб проснулся раньше неё. Надежда вышла на кухню – он сидел за столом в трусах и майке, ноги болтались, не доставая до пола.
– Бабуль, а хлопья есть?
Она не держала хлопья. Полезла в шкаф, нашла овсянку, сварила кашу с яблоком. Глеб ковырял ложкой, но съел.
– А мама шоколадные покупала.
– У меня с яблоком.
– Ладно, – серьёзно сказал он. – Яблоко тоже нормально.
Руслан позвонил на третий день. Разговор – полторы минуты. «Как Глеб? Нормально? Ну ладно, мам». Ни «что ел», ни «как спал». Нормально – и хватит.
Юлия не звонила вообще.
Вечером Глеб достал свой телефон и положил перед собой экраном вверх.
– Зачем?
– Вдруг мама напишет.
Не написала. Ни на следующий день, ни через день.
На четвёртый Надежда набрала невестку сама.
– Юля, Глеб скучает. Ты звонить собираешься?
– Надежда Павловна, я сейчас не могу. Ваш сын мне жизнь сломал.
– Я не про Руслана. Ты Глебу когда позвонишь?
Пауза.
– Он знает, что я его люблю.
– Он знает, что ты за четыре дня не удосужилась ему позвонить. Вот это он знает точно.
Юлия заговорила быстро, зло – что Руслан виноват, что она нашла сообщения, что ей не до ребёнка.
– Юля, – перебила Надежда. – Ты мать или кто?
Гудки.
Надежда положила телефон. Пальцы нашли напёрсток в кармане фартука – привычка. Надела, сняла, убрала обратно. Руки всегда ищут, за что зацепиться, когда внутри трясёт.
Глеб стоял в дверном проёме. Босые ноги на холодном линолеуме.
– Она приедет?
– Пока нет. Но она тебя любит.
– Ага, – сказал он и ушёл к своему листу.
С такой интонацией, что у Надежды перехватило горло. Не поверил.
***
На девятый день позвонила Валентина Сергеевна, классный руководитель. Надежда водила Глеба в школу каждое утро – благо, две остановки на автобусе.
– Надежда Павловна, я хочу с вами поговорить. Глеб стал совсем другим. Раньше с мальчишками бегал, а теперь сидит один. На перемене рисует – одно и то же. Дом и два человека. Мы звонили маме – не берёт. Папе – говорит, ребёнок с бабушкой. Что у них происходит?
Надежда объяснила коротко – родители разбираются, Глеб пока у неё.
– Я вас помню, – сказала Валентина Сергеевна. – Вы на собрания приходили чаще родителей.
Надежда кивнула. Горло стянуло, но она не позволила себе. Не здесь.
На обратном пути зашла в канцелярский. Купила фломастеры – двадцать четыре цвета. Пусть хоть рисунки будут яркие.
Вечером позвонила Руслану.
– Мне сегодня классная руководитель звонила. Говорит, Глеб сидит один, ни с кем не играет, рисует одно и то же. Она звонила Юле – та не берёт. Тебе звонила – ты сказал «он с бабушкой» и бросил трубку. Даже не спросил, что с ребёнком в школе.
– Мам, ну я же сказал, что он с тобой.
– Сказал. А что он там один сидит на переменах – тебе неинтересно. Я его каждое утро вожу. А ты за девять дней ни разу не спросил, как у него дела в школе.
– Мам, хватит давить. Приеду в выходные.
Бросил трубку. Надежда положила телефон и села на табуретку. Выходные. Ещё три дня ждать. Девять уже прошло – и ни разу не приехал, не погулял, не почитал на ночь. Зато «хватит давить». Давить, значит. Ладно.
Глеб сидел за столом, ковырял примеры по математике. Надежда подсела, и они до девяти решали вместе. Потом пили чай. Глеб макал печенье в варенье и вдруг сказал:
– Бабуль, а можно мне собаку? Маленькую.
– Мама говорила – нельзя. Папа – потом. А ты?
– Подумаем. Серьёзно подумаем.
Улыбнулся. Первый раз за все эти дни.
***
Руслан приехал в субботу. Двенадцатый день.
Глеб повис на шее. Руслан прижался лицом к макушке сына, закрыл глаза. Скучал – это было видно.
Потащил отца в комнату – показывать фломастеры, крепость из подушек. Руслан сел на пол, длинные ноги не помещались. Глеб говорил без остановки – за двенадцать дней накопилось. Про каштан во дворе, про бабушкин компот, про то, что Лёшка в школе подрался, а он нет, потому что бабушка сказала – умный побеждает словами.
Двадцать минут. Потом Глеб убежал за соком, а отец сразу достал телефон.
– Юля написала. Готова поговорить. Может, через неделю заберём Глеба.
– А пока?
– Ну, пусть у тебя. Тебе же не тяжело?
Не тяжело. Ей не тяжело – она справляется. А ему удобно, что справляется. Обоим удобно. Ребёнок пристроен, накормлен, в школу ходит. Можно разбираться со своими обидами.
Руслан поел суп, посидел десять минут, уехал.
Глеб стоял у окна. Смотрел, как машина выезжает.
– Папа ещё приедет?
– Приедет.
– Скоро?
– Скоро.
Не заплакал. Отвернулся от окна и ушёл к карандашам.
Ночью Надежда проснулась от звука. Глеб ворочался, комкал одеяло, бормотал:
– Мам, не уходи, мам, не уходи.
Она села рядом. Положила руку на плечо. Он затих.
Долго сидела в темноте и слушала, как дышит внук. Которого любят оба родителя – в этом Надежда не сомневалась. Только каждый из них сейчас занят собой. Своей болью, своей обидой, своей правотой. А мальчик – между. Общий – значит, ничей.
***
На двадцать третий день пришли вместе.
Руслан и Юлия. Рядом, но не вместе – полметра дистанции, взгляды в разные стороны. Юлия прижимала пакет с детской курткой.
– Мам, мы поговорили. Решили попробовать.
– Надежда Павловна, мы за Глебом.
– Заходите.
Сели на кухне. Глеб выглянул из комнаты, увидел мать – и не побежал. Остановился в дверях.
– Глеб, иди сюда, – позвала Юлия. Голос мягкий, руки протянуты.
Подошёл. Не сразу. Юлия притянула его к себе, поцеловала в лоб. Глеб стоял ровно, руки вдоль тела.
– Поедем домой, зайчик. Собирай вещи.
Глеб повернулся к бабушке. Один взгляд – без слов. И Надежда всё поняла.
– Подождите.
Вышла. Вернулась с тетрадкой и рисунком.
Открыла тетрадку – семнадцать домашних работ. Каждая подписана её рукой: «Проверено, бабушка».
– Двадцать три дня.
– Надежда Павловна, мы же объяснили – у нас была сложная ситуация, – сказала Юлия.
– Глеб, иди к себе, порисуй, – Надежда повернулась к внуку. Тот посмотрел на неё, на мать, на отца. Вышел. Тихо прикрыл дверь.
Надежда положила рисунок рядом с тетрадкой. Дом, два окна, две фигурки. «Я и баба Надя».
– Вот его семья. Так он её видит. За двадцать три дня Юля позвонила один раз – спросить про документы. Не про сына. Руслан позвонил три раза. Приехал один – на двадцать минут.
– Мам, – начал Руслан.
– Подожди. Он мне в первый же вечер сказал: «Я никому не нужен».
Юлия отвела взгляд.
– Я не хочу, чтобы через месяц вы снова поссорились – и снова привезли его ко мне с пакетом вещей. Я не против отдать. Но не сегодня.
– А когда? – Руслан встал.
– Приезжайте. Каждый день. Гуляйте с ним, делайте уроки, водите в парк. Покажите ему – не мне, ему – что он вам нужен. Когда Глеб сам скажет «хочу домой» – верну. С чемоданом и пирогом на дорогу.
Юлия встала.
– Это шантаж.
– Нет. Просто приезжайте. Не раз в неделю – каждый день. Погуляйте, уроки сделайте, в парк сводите. Покажите ему, что он вам нужен. А то он уже не верит.
Руслан сел обратно. Уронил голову в ладони.
– Мам, ну что ты от нас хочешь? Мы сами не знаем, что дальше.
Юлия помолчала. Потом тихо:
– Дома сейчас правда не та обстановка. Мы через день ругаемся. Он это всё слышит.
– Вот видите, – сказала Надежда. – Сами понимаете. Разберитесь между собой. А пока – приезжайте к нему. Каждый день.
Руслан встал, заглянул в комнату. Глеб сидел на полу, рисовал.
– Глеб, мы поедем. Я завтра приеду, ладно?
– Ладно, – сказал Глеб, не поднимая головы.
Юлия подошла, присела, поцеловала его в макушку. Глеб не шевельнулся.
Они вышли. Дверь закрылась тихо.
Надежда стояла в коридоре. Сердце стучало. Пальцы нашли напёрсток в кармане – надела, сняла. Руки спокойные. Столько лет за машинкой – привыкли работать, даже когда внутри всё ходуном.
Она вернулась на кухню. Поставила чайник. Достала варенье – вишнёвое, Глеб любит.
Глеб вышел из комнаты. Постоял в дверях, посмотрел на бабушку.
– Я ещё поживу у тебя?
– Поживёшь.
Подошёл, обнял за пояс. Молча. Надежда положила ладонь на стриженый затылок – тёплый, родной. Как в тот день, когда бежал через двор с криком «бабушка».
Только тогда бежал. А сейчас стоял и не отпускал.
***
Прошло две недели. Руслан приезжает через день. Гуляет с Глебом, один раз водил в кино. Глеб после кино рассказывал про фильм сорок минут, размахивая руками. Руслан слушал – весь вечер, не доставая телефон.
Юлия приезжала трижды. Привезла куртку, кроссовки, книжку про космос. Сидела час, читала вслух. Глеб слушал, но к ней не прижался.
Про «забрать домой» больше не говорили. Пока.
Руслан звонит каждый вечер. Юлия – через день. Голос у неё стал другим – тише, мягче.
Глеб вчера нарисовал новый рисунок. Тот же дом. Но фигурок – четыре. Мама, папа, бабушка, он. Подписал: «Все». Без восклицательного знака. Просто – «все».
Надежда повесила его на холодильник. Рядом с первым – где их было только двое.
Мать Юлии позвонила на прошлой неделе. Сказала – самоуправство, не имеете права.
Надежда ответила: «Я не удерживаю. Я жду, когда его родители станут родителями».
Сейчас Глеб на кухне, делает уроки. Тетрадка с динозавром на обложке. Надежда шьёт платье на заказ. Машинка стрекочет, карандаш скрипит. Тихо. Спокойно.
Правильно сделала, что не отдала сразу? Или не моё дело – пусть разбираются сами?