Они искали её. Звонили, писали, возмущались — в пустоту. А Тамара стояла на краю каменного плато в сердце Алтая, и ветер, тугой и плотный, трепал седые пряди, выбившиеся из-под вязаной шапки.
Телефон в кармане куртки был выключен третьи сутки. Впервые за много лет она не знала, который час, и знать не желала. Внизу медленно таяли остатки утреннего тумана, и от осознания, что ни одна живая душа на планете не представляет, где она сейчас находится, Тамара вдруг улыбнулась — легко, без оглядки.
А ведь ещё во вторник всё было иначе.
Вторник начинался как обычный день на пенсии. Проснулась в шесть утра, по многолетней привычке, которую не отменили три года без работы. Тамара сначала села на кровати, поставила ступни на прохладный пол и несколько минут просто смотрела на узор обоев напротив — мелкий, выцветший по углам.
В мысленном списке дел были замена прокладки в кухонном смесителе — сосед обещал зайти, и полив укропа на подоконнике.
Квартира осталась ей после раздела имущества двенадцать лет назад — двухкомнатная хрущёвка на третьем этаже, панельная, с маленькой кухней и застеклённым балконом. Тогда, в двухтысячных, они с Андреем разошлись без драм, по-деловому: ему — машина и накопления, ей — квартира, в которой прожили двадцать три года.
Тамара настояла на таком раскладе сама — спокойно, без слёз. Андрей согласился сразу: у него уже маячила новая женщина, и тянуть с разделом он не хотел. Так Тамара и осталась одна в хрущёвке, которую потом обжила заново.
В полдень зазвонил городской телефон. Звонила Зоя, бывшая коллега из планового отдела.
– Томка, собирайся, дело есть. Приходи к двум в 'Сайгон', что у рынка.
Зоя всегда командовала так, будто раздавала наряды на работу. Тамара согласилась — больше от желания развеять скуку, чем от интереса к «делу».
Кафе 'Сайгон' было местом старомодным, с бордовыми плюшевыми скатертями и разлапистыми фикусами в кадках. Когда Тамара вошла, Зоя уже сидела за угловым столом, а рядом восседала Лариса, ещё одна бывшая сослуживица, теперь уже из бухгалтерии.
Лариса красила волосы в рискованно-рыжий цвет, отчего её круглое лицо приобретало сердитое выражение.
– Ну, рассказывай, — с порога велела Тамара, присаживаясь на скрипучий стул.
– Сначала закажем, — отмахнулась Зоя.
Заказали по чашке чая и по куску яблочного штруделя. Т
– Ты сколько уже одна? — спросила Лариса, прихлёбывая чай с громким присвистом.
– В разводе двенадцать лет, — спокойно ответила Тамара.
– Ну вот! — Зоя всплеснула руками. — Двенадцать лет! Это ж обалдеть можно. Так нельзя.
– Мне-то что. — Тамара пожала плечами. — Я не жалуюсь.
– Она не жалуется! — Лариса поджала губы. — А ты посмотри на себя. Закисла. Дом — магазин — огород на подоконнике. Кому такая жизнь нужна?
Тамара промолчала.
– У меня к тебе разговор конкретный. — Зоя перегнулась через стол и понизила голос до театрального шёпота. — У Лариски брат овдовел полгода назад. Виктор. Шестьдесят пять лет, руки на месте. Дом в пригороде, своя теплица. Скучает, места себе не находит.
– Ему хозяйка нужна. Не жена, а именно хозяйка. Мужик без женщины — что дитя без присмотра. Пропадёт.
Тамара представила чужого мужчину на своём диване, в своей чистой квартире со свежепобеленными потолками, и ей стало тоскливо.
– Девочки, — сказала она тихо, — вы меня, конечно, простите, но я не ищу никого.
– А ты и не ищешь! В том-то и дело! — Зоя произнесла это с торжеством, словно уличила Тамару в преступной беспечности. — Мы за тебя ищем. Давай в пятницу смотрины устроим.
– В пятницу я на йогу иду. У меня абонемент.
– На какую ещё йогу? — округлила глаза Лариса. — В твоём-то возрасте?
– В моём возрасте, — отчеканила Тамара, поднимаясь, — именно для спины полезно.
Она ушла, ощущая спиной тяжёлое непонимание. Через пару дней, вернувшись с вечернего занятия, нашла в телефоне сообщение. Зоя писала, что Виктор будет ждать в следующую субботу в три часа в том же 'Сайгоне', «поскольку ты сама не можешь решиться, мы решили за тебя».
Тамара заблокировала экран телефона и долго стояла у окна, глядя во двор, где ветер гонял по серому асфальту сухие листья.
Через три дня позвонила Ираида, третья из их бывшего коллектива. Ираида не работала с ними, она была сестрой Ларисы и трудилась стоматологом-гигиенистом, но в их кругу давно уже стала своей.
– Тома, ты чего от людей шарахаешься? — без предисловий начала она. — Человек хороший, одинокий. Ты подумай: вдвоём и быт легче, и пенсию в общий котёл, и зимой не скучно. Ты чего выдумываешь?
– Я ничего не выдумываю. Просто не хочу никого видеть. У меня всё есть.
– Чего у тебя есть? — взвилась Ираида. — Стены? Краны капающие? Нельзя в шестьдесят три года одной куковать. Это ж неестественно! Человек — существо парное. Вот у нас доктор есть, ему шестьдесят семь, тоже один. Хочешь, устрою встречу?
– Не хочу.
– Ну, Тома… — Ираида перешла на вкрадчивый, почти материнский тон, от которого у Тамары свело скулы. — Ты просто боишься. Обожглась на своём Андрее и теперь шарахаешься. А жизнь-то идёт. Ты не молодеешь. Потом локти кусать будешь.
Тамара положила трубку, не прощаясь. Села на табурет в прихожей и долго смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Эти руки могли и шторы подшить, и рассаду вырастить. Неужели их единственное предназначение теперь — подавать щи чужому мужику с дивана?
Вечером в пятницу она поехала в торговый центр за новым фильтром. Проходя мимо витрины туристического бюро, остановилась. На большом плакате громоздились горы — не плоские, открыточные, а острые, синие, с белыми прожилками ледников. Под фотографией надпись: «Алтай. Пеший тур для активных путешественников старшего возраста. Сентябрь. Продолжительность — 9 дней».
– Вам помочь? — девушка за стойкой подняла голову. У неё были коротко стриженные светлые волосы и серьги-кольца.
– Расскажите про этот тур.
Девушка по имени Римма рассказала: маршрут лёгкий, без крутых подъёмов, палатки и рюкзаки несут лошади, еда трёхразовая, в группе обычно шесть-восемь человек. Нужны только удобная обувь, спальный мешок и желание идти.
Тамара слушала, и где-то внутри, под сердцем, начинало расти тёплое, почти забытое чувство. Так бывает, когда вдруг понимаешь, что можешь сделать что-то только для себя. Не для сына, который давно уехал в Тюмень и звонит по праздникам. Не для Андрея, который когда-то считал, что главное в женщине — умение подать обед ровно в семь. Не для подруг, которые лучше неё знают, что ей нужно. А для себя.
– Я беру, — сказала она.
Тур стоил недёшево. Тамара сняла нужную сумму с накопительного счёта, который вела ещё с рабочих лет. Сын когда-то удивлялся: «Мам, купила бы себе шубу». Шубу она не купила, и теперь, переведя деньги за тур, испытала странное удовлетворение — словно наконец-то потратилась на то, что действительно того стоило.
Сборы вышли стремительными и тайными. Она никому не сказала о поездке. Купила в спортивном магазине треккинговые ботинки на толстой подошве, непромокаемую куртку ярко-синего цвета и небольшой рюкзак на тридцать литров. Примеряя ботинки в прихожей, поймала своё отражение в зеркале и вдруг поняла, что улыбается без причины.
В день отлёта, в субботу, она выключила телефон в десять утра. К тому моменту на экране висело три сообщения от Зои и два от Ларисы. Она удалила их не глядя. Заперла квартиру на оба замка, спустилась во двор, села в такси и уехала в аэропорт.
Перелёт до Горно-Алтайска прошёл спокойно, она даже задремала. Проснулась, только когда самолёт пошёл на посадку и под крылом поплыли коричневые, выжженные сентябрьским солнцем холмы.
А на четвёртый день Тамара включила телефон. Просто стало интересно, что там, в оставленной жизни. Она сидела на поваленном стволе лиственницы, пока остальные завтракали у костра, и смотрела на экран, медленно заполняющийся уведомлениями. Двадцать три пропущенных звонка. Пятнадцать от Зои, шесть от Ларисы, два от Ираиды. В мессенджере висело сорок восемь непрочитанных сообщений.
Она открыла переписку. Первые Зоины сообщения были относительно нейтральными — «ты где», «почему трубку не берёшь». Дальше тон густел. К четвёртому сообщению появились тревожно-обвинительные нотки: «Тома, ты что, обиделась? Мы же как лучше хотели. Виктор ждал, ждал, даже заказ сделал на двоих».
Лариса к середине цепочки не сдержалась: «Это свинство, Тамара. Человек специально приехал из пригорода, потратил время, деньги. Мы за тебя отвечали, нам теперь неудобно перед ним».
Последнее воскресное сообщение от Ираиды было коротким и, как показалось Тамаре, слегка брезгливым: «Ну и сиди одна».
Она выключила телефон и спрятала его на самое дно рюкзака. Она представила себе, как вернётся домой, как зазвонит городской телефон и ледяной голос Зои произнесёт что-нибудь вроде: «Мы с тобой больше не разговариваем». И как она, Тамара, спокойно ответит: «Это твоё право, Зоя». И положит трубку на рычаг — без злости, без дрожи в пальцах.
Можно будет, конечно, попробовать объяснить. Рассказать про горы, про реку. Но она заранее знала, что не станет этого делать. Потому что объяснять очевидное тому, кто не хочет слышать, — пустая трата времени и сил.
Она подбросила в костёр ещё одну ветку и запрокинула голову к небу.
Впереди было ещё три дня пути, Телецкое озеро и долгая дорога домой. Но домой она вернётся уже с ясным знанием: её жизнь — только её. И никакие «мы решили за тебя» больше ей не нужны.
А как вы думаете: почему мы так часто считаем, что человек, живущий иначе, чем принято в нашем кругу, непременно должен быть несчастен?