Жизнь в Кунгуре, городе, затерявшемся среди пещер и лесов Пермского края, всегда была размеренной и предсказуемой. И Марина Смирнова, дослужившаяся до старшего воспитателя в местном детском саду, идеально вписывалась в эту картину.
Шесть лет она носила траур по мужу, доброму, но безликому человеку, чья смерть оставила в ее жизни не столько боль, сколько огромную зияющую пустоту. Дом, который они построили, был большим, но в нем всегда царила гнетущая тишина. Каждая половица скрипела как будто в унисон с ее внутренним состоянием. Дни тянулись, как густая вязкая смола.
Марина не была старой, чуть за сорок, но ощущала себя музейным экспонатом, который уже нельзя трогать, чтобы не нарушить хрупкий покой. Она смотрела на свое отражение и видела усталость, а гормоны, о которых судачили кунгурские товарки, кричали о нереализованной жизни, о весне, которая так и не пришла.
Ее дочь, Дарья, была единственным живым человеком в этом доме. Но и она словно жила в собственной, отгороженной стеклом вселенной. Дарье был 21 год. Одинокая, замкнутая, она редко покидала дом. И хотя она была уже взрослой, в ее глазах все еще читалась детская обида и страх.
Главный секрет Дарьи, который она тщательно скрывала от всех, даже от ближайших соседей, была ее правая рука. Врожденный порок. Рука была почти неподвижна, и Дарья превратила ее сокрытие в виртуозное искусство. Носила одежду с длинными рукавами. Всегда держала ту руку в кармане. Делала все левой рукой с такой скоростью и ловкостью, что мало кто догадывался о ее увечье.
Этот порок был для нее клеймом, причиной того, что друзья отвернулись, а мир стал враждебным. Марина, видя замкнутость дочери, сочувствовала ей, но не могла помочь. Ее собственное сердце было слишком занято оплакиванием не случившейся жизни. А Дарья? Дарья часами просиживала перед старым телевизором, смотря бесконечные мелодрамы.
Она впитывала идеальные, чистые, преданные чувства, мечтая о такой любви, о которой ее мать, казалось, уже давно забыла. В доме Марины царил порядок, чистота, но не было ни единой искры. И вот эта тишина, этот порядок, эта безнадежная пустота стали тем топливом, которое вскоре разожгло в ее душе пожар, способный сжечь не только ее, но и всех, кто стоял на пути к ее личному, выстраданному чуду.
Она ждала. Ждала, когда что-то ворвется в ее жизнь, как ураган, и разрушит этот застой, не подозревая, что ураган этот не принесет обновления, а принесет лишь хаос и кровь. Шесть лет прошли. Марина, наконец, почувствовала, что траурное покрывало стало душить ее. Она впервые за долгое время позволила себе яркую помаду — новое, не черное платье. И именно в этот момент, когда она вновь приоткрыла дверь в мир, он и вошел. Его звали Антон Романов.
Ему было всего 33, он был на 15 лет моложе Марины. Она знала его с пеленок. Он был одним из тех сорванцов, которых она воспитывала в детском саду Кунгура. Вечно сидел в углу, но всегда с обаятельной, виноватой улыбкой. Теперь он вырос. Вырос в мужчину, который, несмотря на пропитую внешность и постоянное отсутствие работы, обладал какой-то животной магнетической привлекательностью.
Антон был местным донжуаном. Его репутация гремела не только по их району, но и по соседним деревням. Он уже успел сменить пару жен, а уж любовниц и вовсе было не счесть. И весь его секрет был прост. Он не любил работать, но умел ухаживать. Он знал, как сказать нужные слова, как поощрить стареющее женское сердце, как заставить их чувствовать себя молодыми и желанными.
Его любили, его кормили, ему давали деньги, лишь бы он оставался. Для Марины он стал откровением. Он был воплощением всех тех героев, которых Дарья смотрела по телевизору, только живой, настоящий, и он смотрел на нее. Его стройность, его возраст, его необузданность — все это было полной противоположностью ее покойному мужу.
Гормоны, долгое время загнанные в угол приличиями, вырвались на свободу. «К первому мужу у меня не было таких чувств, как к этому», — говорила Марина своим подругам на своем, немного сокращенном сельском лексиконе, в котором слышался отзвук той прежней сельской жизни. Она растягивала окончание, словно пытаясь продлить момент удовольствия от произнесенных слов.
— Я за него кому хошь глаза выцарапаю.
Антон, в свою очередь, произносил правильные, хотя и заученные фразы. «Она красивая, добрая. Может, меня кто неправильно поймет, вроде молодой парень, а с женщиной в годах. Но...» Он не договаривал, оставляя место для романтической загадки. Они завертелись в вихре страсти, от которой у Марины, казалось, потерялся рассудок.
Позднее нежданное счастье ослепило ее. Она чувствовала себя не женщиной за сорок, а девчонкой. Любое упоминание о его прошлом, о его нежелании работать, о его инфантильности разбивалось о монолит ее новой веры. Главное — любовь. Она была готова за эту любовь платить. И платить дорого, не подозревая, что цена будет выше всяких денег.
Роман развивался стремительно, как горная река, которой все равно, что она сметает на пути. Уже через несколько недель Антон переехал в дом Марины. В тихий, пустой дом в Кунгуре ворвался хаос, но для Марины это был желанный, спасительный хаос. Антон обосновался быстро. Ему не нужно было искать работу, не нужно было думать о завтрашнем дне. Он был ее сказочным принцем, но, по сути, оставался просто крупным, красивым ребенком, которого Марина с радостью взяла на полное обеспечение.
Ей нравилось быть кормилицей. В ее глазах материальное содержание любовника было эквивалентно доказательству его привязанности. Она покупала его внимание, его ласку, его молодое тело и была счастлива от этой сделки.
— Мне его жалко, жалко мне его, — делилась она своими мыслями, когда соседи пытались намекнуть на нечестность ее нового сожителя. — Потому что я его люблю, и он меня любит, поэтому я ему и помогаю, материально. Кто ему еще поможет, если не я?
В этих словах звучала не только гордость, но и некая собственническая жалость, которая крепче цепей привязывала его к ней. А он и рад был, ведь где еще найдет такую кормилицу? Их отношения, казалось, должны были стать еще крепче, когда Марина узнала о беременности. Рождение общей дочери, маленькой Евы, стало для Марины высшей точкой ее позднего счастья. Вот оно, доказательство. Ребенок, рожденный от мужчины, которого она любила так безумно. Это же скрепит их сердца навсегда, не так ли?
Но реальность оказалась прозаичнее. В доме появилась орава из молодых ртов, как Марина сама выражалась: старшая дочь Дарья, 30-летний кавалер Антон и новорожденная Ева. Вся эта орава требовала денег, а деньги зарабатывала только Марина. Финансовое бремя, казалось, должно было отрезвить ее, но оно лишь усиливало ее одержимость. Чем больше она вкладывала, тем страшнее становилось потерять. Это была уже не просто любовь, это была инвестиция, которую она должна была защитить любой ценой.
Дарья тем временем полностью отстранилась. Она видела, как ее мать увязает в этой разрушительной страсти, как ее дом превращается в гостиницу для бездельника. Она стала невидимой, прячась в своей комнате, где ее единственными собеседниками были герои телевизионных историй. Марина не замечала холодности Дарьи, потому что ее рассудок был затуманен фейерверком чувств. Она была согласна на все, лишь бы юный любовник не ушел, лишь бы он оставался возле ее сердца, убеждая ее, что они — одна большая, дружная семья. Но была ли она дружной? И сколько стоила эта дружба?
Эти вопросы Марина гнала прочь, как назойливых мух, потому что ответы на них могли разрушить ее хрупкую, выстроенную на песке иллюзию. Так прошло еще около двух лет. Жизнь Антона в доме Марины текла легко и фривольно, как вода в реке Ирени. Никто не требовал от него трудовых подвигов, никто не гнал на работу. Главным его условием содержания было радовать возлюбленную заботой и лаской. Он был идеальным жильцом. Вечно молодой, хорошо сложенный, всегда готовый поддержать разговор или предложить выпить. А выпить в этом доме любили. Застолья стали частыми, почти ежедневными.
Круглый стол на кухне, где когда-то обсуждались оценки Дарьи или планы на отпуск, теперь был постоянно уставлен закусками и бутылками с беленькой. Все трое — Марина, Антон и даже Дарья — регулярно садились за этот стол, и алкоголь быстро становился четвертым, самым опасным участником их семейных посиделок.
Марина, опьяненная своей поздней любовью и алкоголем, становилась все более нервной. Она жила в постоянном напряжении, боясь, что ее счастье украдут. Взгляд Антона, брошенный на кого-то другого, случайный комплимент, сказанный соседке, — все это вызывало в ней приступ холодной ярости, которую она тщательно прятала. Она держала его на коротком поводке денег и внимания, но внутренне понимала, что эта цепь хрупка. Атмосфера в доме была тяжелой, затхлой. Стены словно впитывали запахи дешевого алкоголя, табака и постоянного невысказанного напряжения.
Дарья, которой уже исполнился двадцать один год, казалось, полностью растворилась в этой гнетущей среде. Она была молчаливой тенью. Ее врожденная травма, неподвижная правая рука, продолжала быть ее тайной и ее проклятием. Она прятала ее в карманах старых джинсов, всегда сидела на краю стула. Ее единственным спасением, как и раньше, оставались сериалы. Она смотрела их вместе с матерью. Иронично, но именно в этих мыльных операх, где герои с надрывом боролись за чистую и преданную любовь, Марина видела себя. Она верила, что у нее такая же, героическая любовь, не ведая, что сама превратилась в злодея.
Дарья мечтала, что и к ней придет такой же принц, который увидит ее настоящую, не заметит ее изъяна. Но Антон... он был для нее просто человеком, который принес в дом шум и беспорядок, и забрал последнее, что у нее оставалось, — внимание матери. Дарья презирала его праздность, но он был частью ее матери, а значит, и частью ее жизни. Как долго можно терпеть это? Этот вопрос зависал в воздухе вместе с клубами сигаретного дыма, но никто не спешил на него отвечать.
Кунгур — город небольшой, и слухи здесь распространяются быстрее, чем лесной пожар. Марина всегда знала об этом, но раньше сплетни касались чужих жизней. Теперь они касались ее. Сначала это был просто шепот на рынке, потом многозначительные взгляды соседей, которые лукаво, с нескрываемым интересом смотрели ей вслед, когда она шла за продуктами. Вскоре шепот превратился в отчетливую молву. Между ее падчерицей Дарьей и молодым бездельником-отчимом Антоном завязалась интрижка.
Для местных сплетников это было даже логично. Молодые по возрасту подходят больше друг другу. Такая пара и привычней, и естественней. Эти слова, пропитанные деревенской логикой, были как занозы под ногтями Марины. Сплетни вползли в ее дом, как ядовитый газ, пропитали стены, одежду, ее мысли. Ревность, которая раньше была лишь смутным фоновым шумом, теперь превратилась в физическую невыносимую боль. Она перестала спать. Каждую ночь, пока Антон мирно сопел рядом, Марина лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху в доме.
Скрип половиц, которые в ее параноидальном сознании принадлежали Дарье, идущей в спальню Антона. Слишком долгий взгляд, которым Дарья одарила Антона за ужином. Неосторожная шутка, которую он ей сказал, и на которую Дарья ответила тихой, несвойственной ей улыбкой. Все стало доказательством. Марина металась между безумной верой своему молодому любовнику, который убеждал ее, что это все деревенские легенды, взятые не пойми откуда, и проклятым всепоглощающим страхом потерять его. Потерять не просто мужчину, а смысл жизни, за который она так дорого заплатила. Она, женщина в годах, безумно боялась, что этот юный хрупкий сосуд счастья уведут прямо из-под носа.
Ее рассудок начал давать сбой. Она видела, как Дарья строит непутевому отчиму глазки, флиртует с ним, заигрывает. Любое проявление внимания со стороны дочери к Антону превращалось в ее глазах в открытую наглую измену. Дарья, ее собственная плоть и кровь, стала для нее соперницей. Это было немыслимо, чудовищно. Но реальность Марины теперь диктовалась только ревностью. Она была обязана сохранить Антона. Они оба, и дочь, и он, были обязаны ей всем. Предательство она не потерпит, и ей нужно было сделать выбор: верить ему или верить своим глазам. Накал страстей достиг своего апогея.
Однажды вечером Марина не выдержала. Она загнала их обоих, Антона и Дарью, на ту самую кухню, где постоянно стоял запах водки.
— Хватит прятаться! Что это за шепот за моей спиной?
Ее голос дрожал, но не от страха, а от сдерживаемой ярости. Она не кричала, а говорила низким, угрожающим шепотом. Антон, как всегда, проявил себя виртуозным манипулятором. Он мгновенно принял позу оскорбленной невинности, прикрывая глаза, будто от яркого света.
— Марина, ну что ты такое говоришь? Я тебя люблю! Я здесь, а не где-то там! А Дарья?
Тут он, к своему собственному удивлению, даже не соврал.
— Она! Просто ребенок. Замкнутый. Не навязывается она ко мне. Это просто слухи!
Он смог убедить ее, что он предан, что Дарья ему глубоко безразлична, даже немного надоедлива. Он сыграл на ее страхе. Он погладил ее по руке, посмотрел в глаза, и в этот момент Марина почувствовала, как рушится ее хрупкая, но такая желанная иллюзия. Марина смотрела на Дарью. Дочь стояла, вжавшись в стену. Ее правая неподвижная рука, как всегда, была спрятана в кармане. Дарья не смогла сказать ни слова. Не потому, что была виновата, а потому, что была парализована страхом и ужасом от того, что ее собственная мать предпочла слова лоботряса ее безмолвной правде.
В голове Марины произошел фатальный щелчок. Она не могла позволить себе потерять Антона. Это означало бы признать, что шесть лет ее жизни, ее деньги, ее честь — были потрачены зря. Это означало бы рухнуть в ту самую пустоту, из которой он ее вытащил. А Дарья? Если Дарья помеха этому счастью, то Дарья должна быть устранена. «Пусть она лучше будет виновата, чем я потеряю его», — прозвучал ледяной, безжалостный приговор в ее мыслях. Она повернулась к дочери, и взгляд ее был чужим, враждебным.
Она не увидела своего ребенка, своего первенца, которого носила девять месяцев под сердцем. Она увидела соперницу, змею, которая пытается украсть ее единственный шанс на любовь.
— Ты! Ты же висла на нем! — тихо с надрывом прошипела Марина. — Я это видела!
Дарья лишь покачала головой, но Марина уже не слушала. Она поверила Антону, потому что хотела в это верить. С этого момента некогда любимая дочь стала для Марины врагом. Врагом, который, по ее мнению, заслужил наказание за то, что посмел посягнуть на ее безумную купленную любовь. Дом в Кунгуре превратился в пороховую бочку. После той ночи отношения между матерью и дочерью стали не просто холодными, они стали враждебными.
Марина избегала Дарью, ее присутствие раздражало, вызывая приступы тошноты и ярости. Антон, довольный тем, что успешно перевел стрелки, вновь почувствовал себя в безопасности и стал еще более вольготен. Наступил очередной августовский вечер, ставший последним. И снова застолье. Все трое собрались за столом. На этот раз обстановка была не просто напряженной, она была удушающей. На столе стояла бутылка, которая обещала дать временное забвение. Марина пила жадно, нервно, ища в глазах дочери или Антона малейшее подтверждение своего параноидального страха.
Алкоголь, который раньше был просто допингом для веселья, теперь превратился в катализатор, снимающий последние ментальные барьеры, которые удерживали ее от безумия. Дарья, сломленная и загнанная в угол, тоже пила. Она была слаба, ей не хватало друзей, общения, любви, и теперь она слышала от матери обвинения, которые не заслужила. Может быть, она и позволяла себе лишний бокал, чтобы хотя бы на время забыть о своей неподвижной руке, о своем одиночестве, о чудовищном треугольнике, в котором она оказалась.
«Трезвый не повиснет, а вот как выпьет, так и целоваться к нему лезет», — шептала про себя Марина, глядя на Дарью, которая просто подняла бокал. Каждая мелочь на этом столе превращалась в грозное предзнаменование. Дарья неловко потянулась за солонкой левой рукой. Марина увидела в этом кокетство, попытку привлечь внимание. Дарья тихо вздохнула. В сознании матери это был вздох томления по Антону. Напряжение росло, как тесто на дрожжах. Внутренний монолог Марины был гротескным.
«Ну, найди ты себе парня нормального!» — думала она. «Меня никто не любит, от меня все друзья отвернулись». «А кто ж виноват-то?» В ее глазах Дарья сама была виновата в своем одиночестве, а теперь еще и посягала на ее счастье. Антон, чувствуя этот накал, сидел тихо, потягивая водку, наблюдая за ними двумя, как за представлением, которое его не касается.
И вот в какой-то момент, когда градус ненависти достиг точки кипения, он произнес роковую фразу.
— Я сейчас на минутку воздухом подышу. Жарко тут у вас.
Он встал, проскользнул в коридор и вышел на крыльцо. Они остались вдвоем. Марина и Дарья. В гнетущей тишине. Окно было открыто, и порыв прохладного кунгурского ветра лишь усилил запах табака, алкоголя и затаенной злобы. Марина посмотрела на свою дочь и увидела не родную кровь, а препятствие. Последний рубеж рухнул. Алкоголь и маниакальная ревность слились в один, ослепляющий импульс. Тишина после ухода Антона была оглушительной. Она давила на виски, сводила челюсти. Марина и Дарья смотрели друг на друга через стол.
Дарья, словно предчувствуя неизбежное, не выдержала взгляда матери. Она опустила голову, ее тело ссутулилось. В этот момент Марина увидела в этом жесте не смирение, а торжество. «Она ждет, пока он вернется. Она знает, что я не посмею». Этот безумный вывод стал последней, критической каплей. Ее рассудок окончательно покинул ее. Она была уже не человеком, а загнанным в угол зверем, который защищает единственное, что ему дорого. Любовь к мужчине испепелила материнскую нежность, вычеркнув из сердца собственную дочь.
На столе среди грязных тарелок и пустых бутылок лежал кухонный нож, обычный, с черной пластиковой ручкой, которым они только что резали колбасу. Марина схватила его. Это было не обдуманное действие, а инстинкт, прыжок, реакция. В ее глазах не было колебаний, только ослепляющий, чистый гнев, замешанный на алкоголе и страхе потери. Дарья подняла голову, увидев этот блеск, и попыталась отшатнуться. Она вскрикнула, коротко, как подстреленная птица. Марина перегнулась через стол и нанесла удар.
Звук. Негромкий, влажный, рвущийся звук. За ним последовал скрежет опрокидываемого стула. Крика не было. Был лишь булькающий, рваный выдох Дарьи. Нож выскользнул из рук Марины и с глухим стуком упал на пол. Дарья медленно сползла на пол. Ее глаза были широко открыты. В них был немой вопрос, обращенный к той, кто ее родила.
Марина стояла, тяжело дыша. На ее лице не было ужаса, было лишь удивление. Она ожидала сопротивления, скандала, борьбы. Но все произошло так быстро, так... Тихо!
Антон все еще был снаружи. Возвращения не будет. Теперь это было только ее дело. И ее единственный путь к спасению. Все, что происходило дальше, было для Марины словно просмотр фильма о чужой жизни. Ее мозг, очищенный от приступа безумия, включил режим ледяного, прагматичного рассудка. Дарья лежала на полу. Ее дыхание было неровным, но еще живым. Родная мать даже не подумала вызвать скорую. В этот момент Марина не чувствовала к ней ничего, кроме раздражения. Дарья была проблемой, которая не хотела умирать тихо.
— Нет! Нет! Я не могу ее потерять! Я не могу его потерять! — шептала Марина. Но «его» в этой фразе относилось исключительно к Антону и к ее позднему счастью. Она безразлично смотрела, как погибает родная дочь. Мысль о спасении даже не возникала. Каждая минута ее жизни после удара была посвящена одной единственной задаче — сохранить то, что было дороже. А дороже была иллюзия.
Она сходила в ванную, взяла тряпку и бутылку с хлоркой. Это было начало ее уборки. Уборки не только крови, но и всей неудобной, мешающей правды. Ей нужно было смыть не просто следы, а саму возможность подозрения. Марина чувствовала, как холод дверной ручки передается ее пальцам. Скрип половиц под ее ногами казался ей криком. Но не ее, а Дарьи. Она работала, не глядя на дочь, не позволяя себе контакта глаз.
Когда Антон, наконец вернулся, он остановился на пороге. Он увидел сцену, но ее истинный смысл дошел до него не сразу. Он увидел бледную Марину с тряпкой в руках и распластанное тело Дарьи.
— Что? Что здесь произошло? — пробормотал он.
Его лицо побледнело. Впервые за годы он, кажется, по-настоящему испугался не за себя, а за ситуацию, которая могла нарушить его идеальную жизнь. Марина подняла на него совершенно спокойные глаза, в которых не было ни единой слезинки.
— Она сама, — сказала она твердо, — она хотела покончить с собой. Она была расстроена. Мы выпили. Я не успела.
И в этот момент Антон, лоботряс и иждивенец, сделал выбор. Выбор, который не удивил Марину. Он ей поверил. Или, что более вероятно, решил поверить, потому что правда означала бы крах его комфортной, обеспеченной жизни. Он должен был защищать кормилицу. Марина продолжила свою уборку, и дом, в который вернулся Антон, все больше погружался в тишину, вещающую бурю.
После того как Марина закончила уборку, она позвонила в милицию. Ее голос был ровным, без надрыва. Она сообщила о самоубийстве своей дочери. Следователи прибыли быстро. Тихий дом в Кунгуре внезапно наполнился людьми в форме, ярким светом и запахом чужой официальной беды. Поведение Марины было крайне странным, если не сказать шокирующим. Пока криминалисты осматривали место, женщина была абсолютно спокойна, уравновешена. Она продолжала свой день, как будто несчастье ее не касалось. Ни слезинки, ни истерики. Она не просто ждала, она делала уборку. Убирала остатки вчерашнего застолья, мыла посуду, вытирала те поверхности, до которых не добралась раньше.
Это ледяное равнодушие, эта методичность на фоне трагедии, которая только что разыгралась в ее собственном доме, мгновенно насторожили опытного следователя. Сыщики, осмотрев тело Дарьи, сразу поняли, что это не самоубийство. Рана в брюшной полости, характер удара, колото-резаное ранение, слишком серьезные травмы для девушки, которая решила свести счеты с жизнью. Кроме того, Дарья хоть и была левшой, имела врожденный порок правой руки, и сама конструкция ранения не соответствовала ее физическим возможностям. Убийство. Слишком много лжи и спокойствия было в глазах Марины.
Ее доставили в отделение. Она шла спокойно, словно просто вышла по делам. Антон остался дома, чтобы присмотреть за младшей дочерью, но на самом деле он остался, чтобы не нарушить своей комфортной жизни. Он знал, что Марина его не сдаст. В этот момент, когда она сидела в жестком кресле напротив следователя, женщина была уверена в своей правоте. В ее мире Дарья была виновата, а она — жертва, защищающая свою любовь.
Допрос начался. Марина не стала отпираться долго. Она не была профессиональным лжецом, а ее нервы были уже на пределе. Признание последовало почти сразу, но оно было не раскаянием, а скорее изложением своей версии, оправданием.
— Она висла на нем, висла! — говорила Марина, возмущаясь с абсолютной маниакальной уверенностью в своей правоте.
Она не жалела свою дочь, она жалела себя и свою потраченную жизнь. «Трезвый не повиснет, а вот как выпьет, так и целоваться к нему лезет». Она перекладывала всю вину на Дарью, на ее распущенность, на ее навязчивость, на ее вечное одиночество, которое, по мнению Марины, было лишь результатом ее скверного характера. В ее монологе звучала чудовищная эгоцентричная логика. «Ну, найди ты себе парня нормального», — думала она. «Меня никто не любит, от меня все друзья отвернулись». «А кто ж виноват-то?»
Для нее убийство дочери было не преступлением, а самообороной. Самообороной своего права на позднее выстраданное счастье. Она даже не могла представить, что ее не поймут. Следователь слушал, не перебивая, поражаясь этому ледяному, абсолютному отсутствию эмпатии к собственной дочери. Марина, оказалось, видела в Дарье лишь неприятный артефакт, который нужно было устранить, чтобы жить дальше. Она подробно, почти обыденно рассказывала, как на почве ревности схватила нож, как Антон вышел, как она ударила. Ни слова о боли Дарьи, ни слова о ее агонии. Только о том, как она боялась, что возлюбленный быстро найдет ей замену, и что допустить этого она не могла. Ревность затмила ей разум. Безумие любви стало единственным, чем жила эта женщина.
Именно в этот момент ее исповеди, когда она описывала, как спокойно смывала следы, следователь понял главное. Марина не просто убила свою дочь. Она вычеркнула ее из своей жизни еще до удара.
Дело Марины Смирновой быстро дошло до суда. Общественное мнение Кунгура было разделено. Одни осуждали бешеную старуху, другие пожимали плечами, списывая все на алкоголь и непутевого отчима. Суд принял во внимание несколько смягчающих обстоятельств, главным из которых было наличие маленькой новорожденной дочери Евы, которая нуждалась в матери.
Приговор был шокирующим: всего семь лет. Семь лет за жизнь, которую она вынашивала девять месяцев под сердцем.