Когда мы тренируем свой ум, мы учимся следовать не за желаниями и чувствами, а за разумом и пониманием. Это их задача — видеть ситуацию и направлять нас, а желания и чувства хорошо исполняют свою роль лишь тогда, когда снабжают разум сигналами для принятия решений и энергией для их осуществления.
Важно не то, хотим мы чего-то или нет, а то, правильно ли это. Нас ведут не желания, а разум и знание того, что полезно, а что вредно. Вот критерий для нашей практики. Все духовные традиции мира от индуизма и буддизма до христианства и ислама говорили об этом, а также все научные школы психологии и абсолютное большинство философских систем.
Если мы очень хотим сделать что-то, но это неправильно, мы этого не делаем. Если мы очень не хотим чего-то, однако это правильно, мы отпускаем невежественное внутреннее сопротивление и все равно это делаем. Бывает так, что мы охвачены предвкушением и интересом, и наше желание настойчиво гонит нас вперед — и тем не менее мы воздерживаемся от такого действия, сознавая, что оно дурно и плоды его будут горьки. В другие моменты мы устали и боимся, и желание восстает против правильного действия — и тем не менее мы превозмогаем страх и усталость, идем на риск и совершаем то, что необходимо, а не то, что нам хочется. Тогда наше мужество растет, а сил становится больше.
Случается и так, что наше желание удачным образом совпадает с нашим пониманием: мы хотим поступить правильно и не хотим поступать неправильно. В этом случае мы также не следуем за своим желанием, а скорее движемся вместе с ним.
Правильно практикуя день за днем и год за годом, мы налаживаем коммуникацию со всем тем, что мы испытываем и хотим: наши реакции переобучаются, перестают сопротивляться пониманию, интегрируются в него и охотнее двигаются вместе с разумом. Мы все чаще начинаем хотеть лишь того, что считаем правильным, и не хотеть того, что неправильно. Конфликт между желанием, чувством, пониманием и разумом снимается, и необходимость внутренней борьбы сходит на нет.
Чтобы достичь такой гармонии, однако, на первоначальном этапе нам необходима борьба, но ведомая не грубой силой, а мудростью. Мы не подавляем собственные чувства и желания и не вступаем с ними в схватку, ведь это части нас самих или, по меньшей мере, наши домочадцы. Представьте, что ваша левая рука восстала на правую. Вы можете вступить с ней в борьбу и даже одержать победу, но это не устранит саму причину розни. Вскоре ваша бдительность ослабнет, и левая рука выкинет какой-нибудь грязный трюк и возьмет реванш.
Разумнее будет не пытаться победить левую руку с помощью правой в состязании с ней, а расслабить напряжение левой руки изнутри. Мы можем научиться видеть ее природу и устранить саму ее тягу оказывать сопротивление, и тогда наша условная левая рука, от которой когда-то было столько проблем, превратится в нашего друга и союзника. Целостность будет восстановлена.
С реакциями малого ума все обстоит точно так же. Достигая истинной победы над чувствами и желаниями, которые конфликтуют с нашим пониманием, мы добиваемся того, что их энергия не подавляется или уничтожается, а возвращается в ум в новом качестве и становится другом. То, что было энергией страха, становится бдительностью, осмотрительностью, благоразумием. То, что было энергией гнева, становится мужеством, твердостью, усердием. Когда омрачения удерживаются в ясности, покое и любви, они могут быть сублимированы до тех благих качеств, на которые они более всего похожи по своим функциональным траекториям.
Способность видеть и отпускать реакции, освобождать ум от конфликтующих эмоций и примирять их с пониманием, останавливать агрессию, жажду и страх без всякого их подавления является врожденной способностью каждого человека. Она подобна нашему умению сгибать пальцы, открывать глаза или извлекать звуки. Невозможно объяснить другому в подробностях, как согнуть палец или научить его этому. Но поскольку он уже обладает этой способностью, мы можем помочь ему обнаружить этот врожденный дар и затем развить его.
Линии на воде
Будда проиллюстрировал то, как развивается навык отпускания реакций и любых дурных привычек ума и тела, с помощью прекрасной аналогии:
«Монахи, в мире есть три типа людей. Какие три? Человек, подобный линии, прочерченной в камне. Человек, подобный линии, прочерченной в земле. И человек, подобный линии, прочерченной на воде.
И какой человек подобен линии, прочерченной в камне? Это человек, который часто злится, и его злость остается в нем на долгое время. Подобно тому, как прочерченная в камне линия не стирается ветром и водой быстро, но остается в нем на долгое время, такой человек часто злится, и его злость остается в нем на долгое время. Вот что значит человек, подобный линии, прочерченной в камне.
И какой человек подобен линии, прочерченной в земле? Это человек, который часто злится, но его злость не остается в нем на долгое время. Подобно тому, как прочерченная в земле линия быстро стирается ветром и водой и не остается в ней на долгое время, такой человек часто злится, но его злость не остается в нем на долгое время. Вот что значит человек, подобный линии, прочерченной в земле.
И какой человек подобен линии, прочерченной на воде? Это человек, который, даже когда кто-то обращается к нему с грубыми, резкими и неприятными словами, сохраняет дружелюбие, поддерживает общение и приветствует его. Вот что значит человек, подобный линии, прочерченной на воде.
Таковы, монахи, три типа людей в мире» [1].
Когда мы правильно работаем со своим умом, наши реакции, которые сперва были подобны линиям, прочерченным в камне, размягчаются: камень нашего ума превращается в землю, а затем, когда ум приближается к освобождению, в воду.
В нас может вспыхнуть искорка омрачения, но она вспыхивает в пространстве покоя и ясности большого ума, а потому быстро расслабляется, не успевая ни разгореться, ни тем более закрепиться. Ум становится более обучаемым и пластичным. Он умеет отпускать в тот самый момент, когда цепляние только начало происходить, подобно воде, которая восстанавливает свою ровную поверхность в тот самый момент, когда мы проводим на ней черту.
Если же мы люди, подобные линиям, прочерченным в камне, то привычки, предубеждения и реакции затвердевают в нас на дни, месяцы, годы, даже всю нашу жизнь. Мы не меняемся вместе с потоком непостоянства, не умеем отпускать пагубные привычки и ложные взгляды.
Благие перемены начинаются не с желания быть другими, а с полного принятия того, кем мы являемся прямо сейчас. Это значит, что дабы отпустить реакцию, нужно ясно ее увидеть и принять. Сперва это кажется парадоксом: если я приму свою тревогу, не станет ли мне еще тревожнее? Если я приму свою лень, не утону ли я в ней окончательно? Опыт говорит об обратном.
Когда мы прекращаем воевать с тем, что чувствуем, мы перестаем подпитывать этот процесс энергией конфликта. Тревога, которую мы пытаемся подавить, получает дополнительный заряд от самого акта подавления: к исходной тревоге прибавляется тревога из-за тревоги, напряжение от усилия и страх неудачи. Но тревога, которой мы позволили быть, — которую мы увидели, назвали и окутали ясным вниманием, — лишается дополнительного топлива и начинает рассеиваться по своей собственной природе. Энергия ясного и спокойного понимания меняет природу негативного состояния и интегрирует его в ум.
Принимая себя такими, какие мы есть, мы принимаем также и свое непостоянство, и свое естественное стремление к развитию, и потому принятие того, что есть, не останавливает нашего движения, а способствует ему.
Один мой друг проходил через очень сложный период и в своей жизни, и в своей практике медитации. Ничто не предвещало улучшений. Напротив, были все признаки, что станет только хуже. Он не знал, что с этим делать, но слышал, что есть действие, которое правильно во всех ситуациях: принятие и отпускание. Не имея более никаких альтернатив, он отпустил свое состояние и свое внешнее положение. К его удивлению, сгустившийся мрак начал рассеиваться сам по себе — просто потому что он ничем не подпитывал его.
Затем, после периода облегчения, моего друга вновь посетили внутренние бури. Вспомнив свой недавний опыт, он отнесся к происходящему с мудростью. Он понял, что, когда его охватывает сильное негативное состояние, он по большому счету ничего не может с ним поделать. Не было никакого секретного способа, как по щелчку пальцев остановить вспышку гнева или приступ тоски. Нужно было правильно пребывать в них, не накачивая новой энергией: тогда они постепенно, хоть и не сразу, угасают. И, разумеется, нужно было делать свою работу в промежутках между этими тяжелыми периодами, когда его ум был в более устойчивом и чистом состоянии. От того, насколько качественно проводится медитативная работа в спокойном состоянии ума, зависит то, придет ли ум вообще в беспокойство, сколько это беспокойство продлится и какой интенсивности оно достигнет.
Это продолжалось еще пару лет, но каждый раз мрачные периоды длились все меньше и теряли свою остроту, пока небо не расчистилось всерьез и надолго. Однако он понимал, что и это непостоянно, поэтому он отпустил свое новообретенное спокойствие так же, как до этого отпустил беспокойство. Из благодарности или по какой-то иной причине спокойствие больше не уходило от него, а если оно вдруг пожелает уйти… Ну что ж! Он уже заранее его отпустил.
Так и выглядит основа правильной практики и в масштабе месяцев и лет, и в масштабе настоящего мгновения. Чувствуя в себе страдание, злость, усталость, мы не отторгаем эти состояния, не осуждаем их и не подавляем. Мы наблюдаем с доступной нам ясностью, покоем и любовью за непостоянным процессом, разворачивающимся в нашем сознании, и отпускаем как его, так и себя.
Наблюдая за умом, мы видим множество взаимосвязанных, но при этом отдельных реакций, которые то возникают, то угасают сообразно причинам и условиям. Они нам неподконтрольны, не есть «Я» и не есть «мое». И ни одно из этих состояний сознания не длится долго. Если наш ум спокоен и сконцентрирован, мы видим, что они не длятся более мгновения. Когда мгновение сменяется, это уже нечто другое, новая комбинация десятков, сотен и тысяч ощущений. Если наша концентрация слабее, нам кажется, что они не длятся больше нескольких секунд или десятков секунд. Если же мы пребываем в своем обычном состоянии сознания, нам представляется, что психические состояния длятся минуты или даже дольше.
Осознание непостоянства, безличности и неподконтрольности состояний ума очень помогает нам отпустить их и вступить с ними в правильные отношения, вследствие чего они становятся мягче и дружелюбнее — больше похожими на линии на воде, нежели линии в камне.
«Если все это не “Я” и не “мое”, зачем за них цепляться?», «Если они мне неподконтрольны, почему я так упрямо пытаюсь их контролировать?» — вот какие вопросы мы начинаем себе задавать. Наблюдение непостоянства рождает в нас невозмутимость, а она дарит освобождение.
Будда описывал опыт випассаны на непостоянство так:
«Приятное чувство является непостоянным, обусловленным, взаимозависимым, подверженным уничтожению, исчезновению, угасанию и прекращению. И точно так же неприятные и нейтральные чувства являются непостоянными, обусловленными, взаимозависимыми, подверженными уничтожению, исчезновению, угасанию и прекращению.
Видя это, хорошо обученный благородный ученик утрачивает очарованность приятными, неприятными и нейтральными чувствами. Утратив очарованность, он становится бесстрастным. Через бесстрастие он достигает освобождения» [2].
Научившись отпусканию в сидячей медитации, мы переносим этот навык в разнообразные ситуации повседневной жизни, и реакции, размягчаясь, перестают сковывать нас или насильно тащить за собой. Ум понемногу наполняют радость и счастье — особые состояния, которые отличаются от удовольствия и превосходят его.
От удовольствия к радости
Мы переживаем нечто приятное — скажем, наслаждаемся прекрасными видами или чужим вниманием, — затем приятное переживание заканчивается, и малый ум уцепляется за него: он создает воспоминание и начинает желать повторения того, что было. Желание превращает живое переживание в мертвый слепок, в шаблон, который мы теперь накладываем на настоящее и будущее.
Чем сильнее мы стараемся удержать и повторить произошедшее, тем больше разочаровываемся, потому что новый момент никогда не равен старому. Мы начинаем бороться за то, чтобы продлить свое состояние или повторить его, но сталкиваемся с явным безразличием мира к нашим планам. Тогда в нас рождаются злость и тревога. Злость — потому что мы злимся на все, что мешает нам вернуть желаемое: на обстоятельства, на людей, на самих себя. Тревога — потому что мы боимся больше не испытать того, что однажды испытали.
Удовольствия малого ума — это грубые и хрупкие переживания, основанные на желании обладать, которое заставляет нас планировать то, каким все должно быть, а затем уцепляться за свой план и яростно топать ногой, когда жизнь в него не вписывается. Мы могли бы с легкостью скорректировать свой маршрут или выбрать что-то другое, но мы принимаемся упрямо протестовать против перемен, даже если дело идет о сущей мелочи. Желание не позволяет увидеть богатство альтернатив и оценить его по достоинству.
Замечали ли вы, какая внутренняя борьба происходит в нас, когда жизнь отказывает нам в том, чего мы захотели? Тело напрягается, ум приходит в волнение, мы испытываем фрустрацию, гнев, грусть, зависть, страх. Вместе с ними в ум приходит страдание, и наши реакции замыкаются в петлю обратной связи, которая раскручивает себя все больше и больше.
Этот же механизм работает, когда под сомнение ставится нечто большее: убеждения, которые мы годами считали незыблемыми, образ себя, который мы заботливо выстраивали, ощущение, что мы понимаем, как устроена жизнь. Когда все это начинает шататься, мы чувствуем себя выброшенными на берег — потерянными и опустошенными. И эта тревога не отпустит нас, пока мы не найдем чем заполнить образовавшуюся пустоту, не ухватимся за новую идею, новую роль, новый источник удовлетворения.
Так устроено любое удовольствие малого ума: оно требует бездумного приспособления действительности к нашему воспоминанию или фантазии. В погоне за воплощением шаблона мы пытаемся удерживать непостоянную и взаимозависимую громаду мира, и эта неравная схватка истощает нас. Мы приносим богатство настоящего в жертву предубеждениям о том, каким оно должно было быть, и через фильтр предубеждений мир всегда выглядит бедным и мрачным. Так ум, стремящийся продлить мгновение удовольствия, создает себе страдание. Удовольствие и страдание неразлучны — это две стороны одной монеты.
Нейропсихолог Кент Берридж в 1990-х годах сделал важнейшее открытие: в мозге существуют две отдельные системы, одна из которых отвечает за желание получить нечто приятное (wanting), а другая — за наслаждение тем, что есть (liking), и эти системы могут работать независимо друг от друга. Желание обслуживается преимущественно дофаминовой системой, а чистое наслаждение — опиоидной и эндоканнабиноидной.
Дофамин — это в первую очередь нейромедиатор предвкушения, погони, мотивации, стремления к цели. Он выделяется больше всего не тогда, когда мы получаем желаемое, а тогда, когда мы его ожидаем или же когда получаем нечто неожиданное. Как только желаемое достигнуто, дофаминовый сигнал резко затухает — и мы оказываемся в пустоте, из которой уже тянется новое «хочу».
Это означает, что установка на обладание, вшитая в дофаминовую систему, не способна привести к устойчивому ощущению благополучия. Она создана для погони, а не для получения. И одно из самых коварных свойств дофаминовой системы состоит в том, что чем сильнее предвкушение, тем бледнее оказывается само событие. Чем сильнее мы хотим, тем мощнее дофаминовый разряд — но тем глубже провал после получения.
Более того, дофаминовая система подвержена привыканию: со временем тот же стимул вызывает в нас все более слабый отклик, и нам требуется все больше, чтобы испытать ту же степень возбуждения. Это нейрохимическая основа гедонистической адаптации, о которой мы уже говорили. Мозг устроен так, что обладание приносит убывающую отдачу и обрекает на вечную гонку за ускользающей наградой.
Дофаминовая система делает нас крайне зависимыми от непостоянных стимулов. И пока мы следуем за желаниями, наши удовольствия и наслаждения чрезвычайно хрупки. Если реальность расходится с нашим желанием, мы страдаем и мучаемся. Если же реальность совпадает с нашим желанием и нужный нам стимул у нас в распоряжении, в течение некоторого времени мы испытываем удовольствие, а затем оно начинает таять, как лед под полуденным солнцем, поскольку в самый миг контакта с удовольствием начался процесс гедонистической адаптации.
Хрупкость присуща всем удовольствиям и наслаждениям, даже тонким, ибо по своей природе они подчинены конкретным стимулам. Мы можем уцепиться даже за ясность и смысл, за покой и любовь. Тогда они превращаются в наших мучителей. Наш ум ясен, и мы наслаждаемся. Наш ум в смятении, и мы страдаем. Мы пребываем в покое, и мы наслаждаемся. Покой покидает нас, и мы страдаем.
Когда мы отпускаем цепляние за любые состояния, будь они грубыми или тонкими, цепляние также отпускает нас. Наши удовольствия освобождаются от короткого поводка переменчивых обстоятельств, становятся устойчивее и меняют свое качество. В дополнение к этим изменившимся удовольствиям нас начинает все чаще посещать более глубокое и прочное чувство внутреннего благополучия — радость.
Радость устроена совсем иначе, нежели удовольствие. Представьте, что вы идете по осеннему парку и вдруг замечаете, как луч солнца пробивается сквозь золотую крону дерева. В этот миг вы полностью присутствуете — нет ни надежды удержать это мгновение, ни страха его потерять. Вы просто здесь: по ту сторону обладания, по ту сторону страха и надежды, в прямом контакте с красотой настоящего. Когда луч уходит, вы отпускаете его без сожаления и открываетесь тому, что приходит следом, — может быть, шороху листьев под ногами или запаху влажной земли.
В радости мы…
<…>
Получить доступ к полной версии статьи и подкаста
Заказать новую книгу автора (2025 г.)