Антон и Маша сняли квартиру в начале сентября. Двушка в спальном районе. Цена была неприлично низкая — на пятнадцать тысяч ниже рынка, по объявлению на «Авито». Антон сначала не поверил, позвонил, уточнил. Хозяин — мужчина лет шестидесяти, по имени Игорь Петрович, — подтвердил цену и пригласил посмотреть.
Им открыл сам. В сером пиджаке, со связкой ключей, тихий, уставший. Показывал квартиру быстро, не задерживаясь нигде. Кухня, гостиная, спальня, маленькая комната без окна — её он назвал «кладовкой». Антон отметил мелочи: входная дверь была явно новая, металлическая, не подходила к остальной советской фурнитуре. Обои в спальне свежие, в гостиной — старые, выцветшие. Запах в квартире был лёгкий, чем-то вроде валерьянки и чего-то ещё, не определимого.
— А почему так дёшево? — спросил Антон.
Игорь Петрович посмотрел на него прямо.
— Мне просто нужны хорошие жильцы. Нет времени у меня квартирой заниматься. Если вам нравится — оформим сегодня.
Им понравилось. Антон работал инженером в небольшой проектной компании, Маша — менеджером в банке. Свадьба у них была летом, до этого жили у Машиных родителей в Подмосковье — устали оба. Подписали договор на год в тот же вечер. Игорь Петрович ключи отдал, попросил наличными за первый месяц и залог, объяснил, что сдаёт по доверенности от настоящего хозяина — друга детства, живущего в Воронеже. Никаких лишних вопросов не задавал. Уехал на старой «Волге».
Соседка по площадке — пожилая, в халате — пока они заносили коробки, посмотрела на них с порога. Не поздоровалась. Закрыла дверь. Маша удивилась. Антон отмахнулся: бывают и такие.
Первая неделя прошла нормально. Они расставляли мебель — у них была своя, привезли. В спальне поставили кровать у окна. Гостиную обустроили с диваном. Кладовку решили использовать под Антоновы коробки с книгами и инструментами. Когда он туда зашёл с фонариком в первый раз, обнаружил странность. В углу, на полу, стояла большая коробка. Старая, картонная, заклеенная скотчем. Антон не открывал — подумал, хозяева забыли. Позвонил Игорю Петровичу. Тот не ответил. Антон отправил голосовое: «У вас тут в кладовке коробка осталась». Игорь Петрович перезвонил вечером, сухо: «Не трогайте. Хозяин просил оставить. Это его личное».
Через десять дней Антон проснулся ночью от запаха. Запах был сильный, неприятный — не тухлый, не химический, а человеческий: будто рядом старый человек, давно не мывшийся. Антон сел в кровати. Запах шёл от двери спальни. Через минуту ослаб, потом исчез.
Маша спала. Антон встал, прошёл в коридор — пусто. Зашёл в гостиную, на кухню. Всё было нормально. Кот, которого они привезли с собой — рыжий полуторагодовалый Тимка, — сидел на холодильнике, шерсть на загривке поднята, смотрел в сторону кладовки. Антон окликнул его. Тимка не двинулся.
В кладовку Антон не пошёл. Лёг обратно, уснул не сразу.
Через две недели, в субботу, около двух ночи, Антона разбудил голос. Машин. Из коридора:
— Антон. Иди сюда.
Антон повернул голову. Маша лежала рядом, на боку, спиной к нему, ровно дышала. Спала. Антон протёр глаза. Подумал: послышалось.
— Антон. Иди сюда. Мне страшно.
Голос был отчётливый. Машин — точно её, с её интонацией, её ленивой растяжкой гласных, как она зовёт его, когда уже легла, а его нет в комнате. Антон похлопал Машу по плечу. Та промычала во сне, не повернулась. Спала.
— Антон. Ну где ты.
Голос звал из коридора, не приближаясь и не отдаляясь. Антон лежал, не двигаясь. Не отвечал. Голос повторял через паузы, минут пятнадцать. Потом замолчал.
Антон Маше утром не сказал. Решил: сон, переутомление, страшилки на ночь.
Через неделю повторилось. Потом ещё через четыре дня. Через две недели — почти каждую ночь. Голос Маши звал его из коридора в одно и то же время — между часом и тремя. Иногда длинно, иногда коротко. Иногда плакал. Один раз — заплакал по-детски, тонко, и тут же снова стал взрослым голосом Маши: «Антон, ну выйди, я же одна тут».
Антон лежал и слушал. Не вставал. Накрывался с головой. Засыпал к рассвету.
В одну ночь Маша сама проснулась. Села в кровати, посмотрела на Антона.
— Тебя кто-то звал. Я слышала.
— Кто?
— Я. То есть мой голос. Из коридора.
Они посмотрели друг на друга. Долго. Потом Маша встала, обошла квартиру с зажжённым светом во всех комнатах. Никого. Тимка сидел на холодильнике, опять на том же месте, и смотрел в сторону кладовки.
Антон в этот же день вынес коробку из кладовки во двор, к мусоркам, не открывая. Решил: что бы ни было в этой коробке, пусть уйдёт. Через час, возвращаясь из магазина, увидел: коробка стоит у их подъезда, у самой двери, как будто её кто-то принёс обратно. Бомжи бы её разорвали, не вернули бы. Подростки не понесли бы. Антон поднял её, отнёс снова на мусорку — на этот раз закинул в контейнер, под другой мусор.
На следующее утро коробка стояла у двери их квартиры, на лестничной площадке. На девятом этаже.
Антон открыл её прямо там.
Внутри лежали аккуратно сложенные вещи. Женские халаты, два платья, тёплые носки, тапки. Иконки в углу, обёрнутые газетой. И детская одежда — маленькая, на ребёнка года-полутора. Голубой комбинезон, шапочка с зайчиками, маленькие башмачки. Несколько игрушек: погремушка, мягкий медведь, пластмассовая машинка. И альбом с фотографиями.
Антон открыл альбом. Пожилая женщина в обнимку с маленьким ребёнком. Лица у обоих живые, домашние. Подписи на оборотах: «Я и Никиточка, год и два месяца», «Никиточка кушает кашу», «Бабуля и внук, у нас на даче».
Антон закрыл коробку. Унёс её обратно в кладовку. На этот раз не стал выбрасывать. Что-то ему подсказало, что не надо.
В этот же вечер пошёл к соседке напротив. Той самой, в халате. Она открыла, посмотрела на него уставшими глазами.
— Я в двадцать восьмой живу. Антон.
— Знаю.
— Скажите, кто здесь жил до нас? В этой квартире.
Соседка помолчала. Потом отступила, впустила его в коридор. Села на табуретку. Антон стоял.
— Тамара Васильевна. Учительница на пенсии, лет за семьдесят, жила одна. Хорошая женщина была. У неё сын в Воронеже — Виктор. Сын с невесткой работали много, отдыхать ездили вдвоём, мальчика своего, Никиту, привозили на лето к бабушке в Москву. Бабушка с ним носилась. Никите было год и три месяца.
Антон ждал.
— Однажды летом, в июле, Тамара его искупала, отвернулась на минуту — в коридоре стоял стационарный телефон, у неё всю жизнь был, мобильный не освоила. Невестка позвонила из Воронежа. Тамара вышла поговорить. Минуту, говорит, не больше. Вернулась — мальчик в воде. Захлебнулся. Сама вытащила, делала искусственное дыхание, не помогло. Скорая приехала через двадцать минут. Поздно.
Соседка вытерла глаза рукой.
— Тамара не пережила. Виктор прилетел из Воронежа, кричал на похоронах страшно. Невестка с ним даже не разговаривала. Увезли тело Никиты в Воронеж, похоронили там. Тамаре сын сказал: «Я тебя видеть больше не хочу, ты мне не мать». Уехал в этот же день.
Антон сглотнул.
Соседка продолжала ровным голосом.
— Тамара две недели после похорон лежала, не ела. Я к ней заходила раз в три дня, носила бульон. Открывала, не разговаривала, бульон не пила. Лежала на боку, лицом к стене. Я думала — отойдёт постепенно. У нас всех бывает горе.
— А потом?
— Потом — сошла с ума, Антон. Я думаю, на третьей неделе. Лежала-лежала и вдруг встала. Я через стену начала слышать.
Соседка замолчала, налила в кружку остывшего чая, отпила. Антон стоял, не двигался.
— Сначала просто шаги. Ходила по коридору туда-сюда, всю ночь. Потом начала разговаривать сама с собой. Я думала — с телефоном, может, кому-то звонит. Прислушалась — нет, не звонит, никого там нет. Сама себе отвечает. Причём разными голосами.
— Разными?
— Один — её собственный, нормальный. Спокойный, учительский, как она всю жизнь говорила. Другой — мужской, низкий. Виктора, наверное, изображала, не знаю. Я через стену слов не разбирала, только тон. Они разговаривали — я слышала. Тихо, ровно. Один говорил, другой отвечал. Полчаса так могло идти, час. Третий голос — женский, помоложе её, повыше. Невестка, я думаю. Этот голос плакал в основном.
Антон чуть качнулся, прислонился к стене.
— А ещё был детский голос. Тонкий, лепечущий. По-детски. Никиту изображала. Сама с собой говорила голосом мёртвого внука. Я однажды этот детский голос услышала ночью — у меня волосы дыбом встали, я не вру. Зашла на кухню, чая выпила. Постучала через стенку, чтоб она поняла, что я слышу. Тамара мне в ответ постучала.
— Вы её не видели в это время?
— Я к ней утром пошла. В дверь позвонила. Не открыла. Я в дверь говорю: «Тамара Васильевна, это я, Валентина. Откройте, я вам супа принесла, посидим, поговорим». Не открыла. Слышу — стоит за дверью, дышит. Не разговаривает. Я ушла. Дверь у неё, я вам говорила, советская была, деревянная, обитая дермантином, ключом изнутри открывалась — без ключа никак.
— А потом?
— Потом она в эту дверь биться стала. По ночам. Сначала кулаком, изнутри. Я думала — выйти просит, ключ потеряла. Полицию вызвала — приехали через час, она к этому времени затихла. Я им: ломайте, она там, мне страшно, она кричит ночами. Они: оснований нет, она не отвечает значит спит, она же гражданка взрослая. И уехали.
— Кричала?
— Кричала. Не от боли — от ярости. Своим голосом. Потом плакала детским, потом снова кричала своим. Я думаю, она к этому моменту уже совсем перестала понимать, кто из них кто. У неё все они в голове говорили одновременно.
Антон молчал. Соседка тоже молчала, смотрела в свою кружку.
— Через неделю она уже не кулаком билась. Скреблась. Ногтями. Долго, всю ночь — мне через стенку было слышно, как царапает по двери. Сверху вниз, как будто вытащить себя пытается. Это меня доконало, я не спала уже четвёртую ночь. Я опять звонила в полицию. Опять отказали. Сказали: «Соседка, наверное, делает ремонт». В три ночи.
— Сыну сказали?
— Виктору? Звонила. Телефон у меня был, ещё с прошлых лет, когда мы соседствовали нормально. Виктор два дня трубку не брал. Один раз поднял, я ему — я слово в слово помню, потому что меня этот разговор потом всю жизнь не отпускал — я говорю: «Виктор, мать у вас не в себе. Приезжайте. Заберите её в больницу. Она себя в дверь царапает.» Он мне ответил: «Пусть подыхает там. Туда ей и дорога.» И трубку положил.
Антон закрыл глаза на секунду. Открыл.
— Через четыре дня я её всё-таки вытащила. Тишина у неё стояла полная два дня — я раньше волновалась, что шумит, теперь — что не шумит. Постучала, не отзывается. Полицию вызвала, в этот раз они приехали быстро, потому что я уже сказала: «Думаю, умерла». Дверь ломали. Я при этом стояла рядом.
Соседка посмотрела Антону в глаза. Голос у неё стал немного тише.
— Когда вскрыли — я увидела дверь изнутри. До сих пор перед глазами. Вся обивка с дермантина содрана, кусками. Под дермантином — ДВП, тоже расцарапана до белой древесины, бороздами, глубокими. Местами с засохшей кровью — у Тамары на пальцах ногтей уже не было, на их месте одна сырая мякоть. Это она царапалась ногтями, пока ногти были, потом голыми пальцами, потом, видимо, кулаками — на двери были вмятины округлой формы. Изнутри. А ключ от двери лежал у неё на тумбочке в коридоре, в полуметре. Она его не брала. Она именно билась наружу — без ключа.
— Сама себя заперла.
— Сама. Полиция нашла её на крюке для люстры. На крюке висела её простыня, скрученная в жгут. Тамара — на простыне. Тапки её стояли под ней ровно, носками к двери. А на кухне на столе — пять кружек чая, налитых до краёв.
Антон стоял, опустив руки. Соседка вздохнула.
— Виктор приехал на следующий день. Прилетел утром, в Москве был всего полдня. Зашёл в квартиру — я стояла в коридоре, провожала следователя. Виктор увидел дверь изнутри. Постоял перед ней долго. Не сказал ни слова. На лестничной клетке при мне позвонил кому-то по телефону, заказал металлическую дверь, срочную установку, в этот же день. Поставили к вечеру. Старую дверь увезли рабочие — на свалку, я думаю. Виктор на похоронах не присутствовал. Прах кремировали, отнесли в колумбарий — я туда хожу иногда, её поминаю. Виктор после того дня сюда ни разу не приезжал. Квартиру оформил через нотариуса. Бригаде по телефону велел обои переклеить — там, где она висела, на стене было пятно. Кладовку велел не открывать, замок навесить. Игорю — другу детства — всё передал. Игорь сдаёт, деньги Виктору пересылает. Виктор сюда ноги не показывает.
— А Игорь Петрович знает?
— Игорь знает. Но он мне говорил — Виктор просил никому ничего не объяснять, говорить только что квартира хорошая, дешёвая. Игорь так и делает. Деньги ему за это идут, я думаю, тоже неплохие. До вас тут трое сменилось за полтора года. Никто не задерживается. Я вам сказала бы при въезде, да не успела. Вы быстро заехали. И, говорить честно, я думала — может, у вас всё нормально будет.
— Кладовка...
— Кладовка — это где она держала вещи Никиты после того, как он умер. Сидела там, говорят, часами с его одеждой и игрушками. Виктор всё это потом запер, не вывез. Не смог.
Антон поблагодарил, вышел. В коридоре остановился, прислонился к стене.
Он не стал говорить Маше всё сразу. Сказал: квартира с плохой историей, давай съедем. Маша согласилась. Они оба чувствовали — что-то здесь не так. Договорились с понедельника искать новое жильё, к Новому году съехать.
В пятницу Маша сказала Антону: я беременна. Тест сделала утром, на работе ещё, потом ещё один дома. Беременности было около пяти-шести недель. Они с Антоном в этот вечер сидели на кухне, держались за руки, обсуждали. Маша плакала от счастья. Антон тоже улыбался.
В ту же ночь Антон проснулся. Маши рядом не было. В комнате было темно, но он сразу почувствовал, что что-то изменилось.
Маша сидела на полу в углу спальни. На корточках. Спиной к кровати. Что-то делала руками — мягко, как будто пеленала. И тихо напевала. Но не Машиным голосом. Низковатым, чуть надтреснутым, голосом пожилой женщины. Слова были обычные, «баю-баюшки-баю».
Антон сел. Спина у него стала мокрой.
— Маша.
Маша не повернулась. Продолжала пеленать воздух и петь.
— Маша!
Антон встал, подошёл, тронул её за плечо. Маша медленно повернула голову. Лицо у неё было её — но смотрела она мимо Антона, в стену за ним. Глаза были открыты, зрачки расширены. Не видела его.
— Тише, — сказала Маша голосом старой женщины. — Никиточку разбудишь.
И снова повернулась к воображаемому свёртку. Запела дальше.
Антон подхватил её под мышки, поднял с пола. Маша вяло сопротивлялась, как будто во сне. Он положил её в кровать. Она пробормотала: «Не плачь, бабушка сейчас придёт». Закрыла глаза, уснула.
Антон в эту ночь не спал. Сидел рядом, держал её за руку. Утром Маша проснулась — нормальная, в своём уме. Ничего не помнила. Только пожаловалась: спина болит.
Антон не стал ждать понедельника. Он собрал две сумки утром, пока Маша душ принимала. Сказал: «Едем к твоим родителям, прямо сейчас. Расскажу в дороге». Маша посмотрела на его лицо, спросила только: «Кота?» — взяли Тимку в переноску, бросили остальные вещи как есть, дверь захлопнули. Уехали.
Антон в дороге рассказал всё. Маша слушала молча. К вечеру они были у её родителей в Подмосковье. Маша плакала. Мать её ругалась, что не сказали раньше.
Антон на следующий день позвонил Игорю Петровичу. Тот ответил коротко: «Понял. Договор аннулирую. Залог потерян». И положил трубку. Антон больше не звонил.
Через две недели Антон заехал — взять остальные вещи. Соседка ему рассказала: квартира уже сдаётся снова, через другое агентство. Приходила на просмотр молодая пара без детей.
Прошло шесть лет.
Маша родила в положенный срок. Здорового мальчика. Назвали Кириллом Кирилл рос обычным ребёнком. Они купили свою квартиру в другом районе Москвы, в новостройке. Из той квартиры ничего с собой не взяли, кроме кота.
Когда Кириллу было два с половиной, он начал рассказывать про бабушку Тому. Что бабушка Тома приходит к нему ночью, поёт. Что она хорошая, добрая. Что она хочет, чтобы Кирилл к ней пришёл.
Антон в первый раз услышал — у него потемнело в глазах. Маша при этом разговоре была. Они посмотрели друг на друга.
— Кирюша, — спросила Маша ровным голосом, — а как она выглядит?
— Старенькая. Платье. Очки. Добрая. Зовёт меня Никиточкой иногда. Я говорю — я Кирилл. Она говорит — извини, Никиточка.
Маша кивнула. Глаза у неё были сухие.
В эту же ночь Маша проснулась, тихо вышла из спальни. Антон за ней. Маша прошла в детскую, села на пол у кроватки Кирилла. Тот спал. Маша положила ладонь ему на лоб. Антон стоял в дверях, смотрел.
Маша заговорила негромко, в тёмную комнату, ровным голосом:
— Тамара Васильевна. Я знаю, что вы здесь. Я знаю, что вам тяжело. Я понимаю, как было с Никитой. Это страшное горе, и вы себя за это не простили. Сын вас тоже не простил. Я понимаю, как одиноко вам стало тогда. Но этот ребёнок — мой. Это мой Кирилл. Вы его не заберёте.
Темнота в комнате не отвечала. Кирилл спал, ровно дышал. Тимка, который тогда ещё был жив, лежал в ногах у кроватки и смотрел в сторону двери ванной.
— Тамара Васильевна, — продолжала Маша так же спокойно. — Я молюсь за Никиту каждый вечер. Я молюсь и за вас. Бог простит, если попросите. Идите к нему. Идите. Этот дом не ваш. Этот ребёнок не ваш внук.
Воздух в комнате чуть колебался — Антону показалось, что колебался. У кроватки. Потом перестал.
Маша посидела ещё несколько минут. Поцеловала Кирилла в лоб, встала, прошла мимо Антона в спальню. Легла. Антон лёг рядом.
— Откуда ты знаешь, как с ней говорить?
— Я её во сне видела, Антон. Все эти годы. Она ходит вокруг кровати. Туда и обратно. Я её не боюсь. Она просто старая женщина, которая сошла с ума от горя и от того, что её сын проклял. Её надо только успокоить.
Антон взял её за руку. Они молчали долго.
— Она ушла? — спросил он наконец.
— Не знаю. Сегодня — да. А там посмотрим.
— А Кирилл?
— Кирилл — наш. Она его не возьмёт, пока я здесь.
Они уснули.
С тех пор Кирилл про бабушку Тому больше не рассказывал. К школе уже совсем про неё не помнил.
Маша каждый вечер ставит дома, у иконы, маленькую свечку. Иногда две. Одна — за Кирилла. Другая — за младенца Никиту и за рабу Божию Тамару. Антон в это не лезет.
Только иногда, ночью, ему до сих пор снится та квартира. Коридор, в котором голосом Маши его кто-то зовёт. И коробка в кладовке, которая возвращалась к двери, сколько её ни выбрасывай.
