Долгая зима
В июне 1601 года пошёл снег.
Тот снег лег на поля мёртвым саваном. Крестьяне стояли у околиц, глядя на чёрные, размокшие от проливных дождей, длившихся десять недель, полосы земли, и понимали: хлеба не будет. Ни в этом году. Ни в следующем.
Они ещё не знали, что за океаном, в перуанских Андах, 19 февраля 1600 года взорвался вулкан Уайнапутина. В стратосферу ушли миллионы тонн пепла, и планета начала остывать. Для Русского царства это означало климатическую катастрофу. Сначала — бесконечные холодные ливни, сгноившие всё, что пыталось расти. Потом — ранние морозы, убившие даже то немногое, что уцелело. А потом — зима, которая, видимо, решила остаться навсегда.
Люди пытались спасти хоть что-то. По свидетельству летописца, крестьяне разгребали снег лопатами, чтобы собрать сгнившие колосья. Зёрна были чёрными и водянистыми. Весной их посеяли с молитвой, но земля не ответила. Кто сеял сто мер — собирал одну. В некоторых областях не собрали вообще ничего. Амбары, полные трухи, стояли как склепы. Пришёл 1602-й и повторил всё сначала. Дожди. Гниль. Пустота. На третий год те, кто ещё держался, начали понимать: мир, каким они его знали, закончился.
Город мёртвых
Москва к осени 1602 года превращалась в бомбу с замедленным действием. Борис Годунов, пытаясь стабилизировать ситуацию, открыл царские житницы и начал раздавать хлеб. Весть об этом понеслась по уездам — и в столицу хлынули толпы. Десятки тысяч человек шли пешком, надеясь на спасение. Они шли семьями, волоча за собой сани с умирающими детьми. Многие замерзали по дороге, даже не добравшись до городских застав.
Хлеба на всех не хватило. Спекулянты скупали зерно из казённых амбаров и взвинчивали цены в десятки раз. Цена на хлеб поднялась в 18 раз. Семья продавала всё: одежду, утварь, себя. На улицах Москвы лежали опухшие тела с неестественно тонкими конечностями. Их объезжали телеги, их перешагивали прохожие. Только на трёх московских кладбищах — по свидетельствам, которые неохотно цитируют даже историки, — за два года и четыре месяца похоронили 127 тысяч человек. Цифра, в которую трудно поверить, даже читая её сегодня.
Современники оставили свидетельства, от которых перехватывает дыхание. Провинциальный летописец записал «Много людей с голоду умерло, а иные люди мертвечину ели и кошки и люди людей ели, и много мёртвых по путям валялось и по улицам». Пастор Энгельке, очевидец событий на западных рубежах царства, зафиксировал более ста случаев людоедства — и это только те, о которых стало известно. Были зафиксированы случаи, когда матери убивали собственных детей, не в силах смотреть на их мучения, и случаи, когда дети доедали родителей.
Трупы не успевали хоронить. Собаки, кошки, крысы — всё, что могло стать пищей, исчезло с улиц. Потом, по хроникам, ели траву, кору, мох, навоз. Варили кожаные ремни и старую обувь. Потом — друг друга.
Государство пыталось реагировать. Годунов приказал вешать спекулянтов, разрешил крестьянам уходить от хозяев, затеял грандиозное строительство колокольни Ивана Великого — только бы дать людям работу за хлеб. Раздавали деньги, зерно, пытались сбить цены. Но ситуация давно вышла из-под контроля. Царские указы не работали, казна пустела, а толпы голодных с выцветшими глазами уже не верили ни в царя, ни в Бога.
Ткань мира рвётся
Голод разрушал не только тело. Он пожирал саму ткань общества. Моральные нормы, державшиеся веками, исчезали за один день холода и пустоты. То, что вчера было немыслимо, сегодня становилось обыденностью. То, что вчера было грехом, сегодня — единственным способом открыть глаза утром.
Деревни вымирали семьями. Люди снимались с мест и уходили в никуда — на юг, на Дон, в Сибирь. По дорогам текли человеческие реки, оставляя за собой мёртвых. Летописи фиксируют: «много сёл позапустело, и иных в разные грады разбрелось, и на чужих странах помроша». Некоторые деревни исчезли целиком — ни одного выжившего. На их месте остались только покосившиеся избы с распахнутыми дверями, в которые задувал ветер.
Страх стал главным чувством времени. Запасы зерна прятали в ямах, зарывали в лесу. Соседи доносили друг на друга, лишь бы получить лишнюю горсть муки. Любой незнакомец на дороге воспринимался как смертельная угроза. Люди сбивались в шайки ради того, чтобы не быть съеденными другими бандами отчаянных и обреченных. Религиозная паника накрыла страну: зашептались о конце света, о Божьей каре за грехи, о проклятом царе, занявшем трон не по праву. Крестьяне, ещё недавно молившиеся о спасении, брались за топоры.
В 1603 году под Москвой вспыхнуло восстание Хлопка. Голодные толпы, доведённые до предела, уже не просили хлеба — они требовали крови. Это было знаком того, что государство больше не способно обеспечить порядок, а значит в нем больше нет необходимости.
Тени
К 1604 году голод наконец пошёл на спад. Урожай вернулся. Но страна, пережившая эти страшные три года уже не была прежней.
По разным оценкам, вымерло от трети до половины населения центральных уездов. Только в Москве погибло более ста тысяч человек. Впереди была Смута — гражданская война, интервенция, полный крах государственности. Голод стал детонатором, который взорвал накопившиеся противоречия.
Но главным последствием оказалось не это. В коллективной памяти народа остался опыт, который не забывается никогда. Опыт полного распада. Опыт времени, когда человек был готов съесть всё — кору, траву, собаку, другого человека — чтобы прожить ещё один день. Холод, голод и страх превратили людей в тени самих себя. И эта тень легла на весь последующий XVII век.
Мир, рухнувший в 1601-м, собирали долго. Но страх — тот самый, глубинный, животный страх голодной смерти — остался навсегда.