Глава 4 из 4х
Детектив Максим Ярцев. Предсказатель
Сергей Николаевич Романов — высокий, худощавый мужчина в чёрном пальто, с пронзительными серыми глазами и актёрской манерой держаться. Встретились они с Ярцевым в фойе Пушкинского театра, во время дневного перерыва между спектаклями.
— Мистер Ярцев, — Романов протянул руку с массивным перстнем, — Марина Игоревна предупреждала о вашем визите. Печальная история с Дмитрием Владимировичем.
— Вы его знали?
— Заочно. Переписывались некоторое время. — Романов говорил медленно, с расстановкой, словно каждое слово взвешивал. — Человек тонкой души, открытый для духовных поисков.
Ярцев внимательно изучал собеседника. Что-то в его манере поведения казалось наигранным, театральным в худшем смысле этого слова.
— А вы и есть тот самый «Предсказатель»?
Романов улыбнулся загадочно:
— Я помогаю людям заглянуть за завесу будущего. Дар, который дан не каждому.
— И как же вам удавалось так точно предсказывать события из жизни Васильева?
— Вселенная говорит с теми, кто умеет слушать, — Романов развёл руками. — Карты, звёзды, знаки...
«Чушь собачья», — подумал Ярцев, но продолжал расспрашивать. Через полчаса беседы он понял главное: Романов действительно переписывался с Васильевым, но явно что-то недоговаривает. Слишком часто уходил от прямых ответов, прикрываясь мистической терминологией.
— Последний вопрос, — Ярцев поднялся с кресла. — Где вы были позавчера утром, между десятью и одиннадцатью?
— Здесь, в театре. Готовил актёров к дневному спектаклю. — Романов не моргнул. — Можете проверить у администрации.
И Ярцев проверил. Алиби оказалось железным — с девяти утра Романов действительно находился в театре, это подтвердили несколько свидетелей.
Тупик? Не совсем. Выходя из театра, сыщик обратил внимание на афишу у входа: «Борис Барков — художественный руководитель». То самое имя, которое упоминала Елена Сергеевна. Старый друг её дяди.
Барков принял его в своём кабинете — мужчина лет шестидесяти, с благородными сединами в волосах и умными глазами. На столе красовались фотографии с известными актёрами и режиссёрами.
— Дима... — он тяжело вздохнул, услышав о цели визита. — Мы дружили сорок лет, ещё с института. Не могу поверить, что его больше нет... то есть, что он в коме.
— Расскажите о ваших последних встречах.
— Последний раз виделись месяц назад. Дима показывал какую-то шкатулку, которую недавно приобрёл. Очень гордился покупкой, говорил, что это настоящая находка. — Барков налил себе воды из графина. — А ещё рассказывал про какого-то «Предсказателя», который помогает ему в делах. Я, честно говоря, не очень-то в это верил.
— А вы не знаете, сколько он заплатил за эту шкатулку?
— Кажется, около миллиона рублей. Для Димы это были серьёзные деньги, но он говорил, что вещь того стоит.
Ярцев записывал, размышляя. Миллион рублей — сумма, ради которой стоило затевать сложные махинации.
— Борис Сергеевич, а вы случайно не знаете почерк Романова? Сергея Николаевича, вашего гримёра?
— Конечно знаю. Сергей довольно часто пишет записки актёрам, рекомендации по гриму. — Барков открыл ящик стола и достал несколько листков. — Вот, можете посмотреть.
Ярцев взглянул на почерк и нахмурился. Обычный, современный, ничего общего с каллиграфическим стилем писем «Предсказателя».
— А кто ещё в театре умеет писать красиво, по-старинному?
— Хм... — Барков задумался. — Разве что Нина Петровна, наш старший реквизитор. Она ещё в советское время училась каллиграфии, иногда подписывает пригласительные билеты для особых гостей.
Нина Петровна Соболева встретила Ярцева в реквизиторской — захламлённой комнате, где среди театральных костюмов и бутафории царил творческий хаос. Женщина лет пятидесяти пяти, с добрыми глазами и мозолистыми руками мастерицы.
— Каллиграфией? — она удивлённо подняла брови. — Да, умею. В детстве в кружке занималась, потом в институте пригодилось.
— А не просил ли вас кто-нибудь переписать несколько писем? Красивым, старинным почерком?
Нина Петровна замялась, явно что-то вспоминая:
— Был один случай... Месяца три назад Борис Сергеевич попросил переписать несколько документов для какого-то проекта. Сказал, что нужен стилизованный почерк XVIII века.
Сердце Ярцева забилось быстрее:
— А что это были за документы?
— Письма какие-то. Я особо не вчитывалась, мне велели просто красиво переписать. Борис Сергеевич дал образцы почерка той эпохи, я старалась подражать.
— И сколько таких писем вы переписали?
— Штук пять или шесть. А что, что-то не так?
Ярцев почувствовал, как кусочки мозаики складываются в цельную картину. Барков, лучший друг Васильева, имел доступ к его планам, знал о привычках, мог предугадывать события. А потом заказывал «мистические» письма, чтобы убедить легковерного друга в существовании «Предсказателя».
Но зачем? Ради чего такая сложная игра?
Ответ пришёл, когда Ярцев вернулся к Елене Сергеевне и попросил показать документы на покупку злополучной шкатулки.
— Странно, — она перелистывала бумаги, — здесь указано, что дядя заплатил два миллиона, а не один.
— А кто оформлял сделку?
— Борис Сергеевич помогал. Дядя ему полностью доверял, даже доверенность на ведение некоторых финансовых операций выписал.
Всё встало на свои места. Барков, пользуясь доверием друга и его увлечением мистикой, создал образ «Предсказателя». Точные прогнозы делались на основе знания планов Васильева — Барков просто знал, когда тот собирается покупать антиквариат или встречаться с друзьями. А «мистические» письма создавали иллюзию сверхъестественных способностей.
Шкатулку Барков купил за миллион, а Васильеву выставил счёт на два. Разницу прикарманил. И когда коллекционер начал подозревать обман, понадобилось его устранить.
Последнее письмо «Предсказателя» было не предсказанием, а планом устранения Васильева. Барков знал, что Васильев прочтёт его утром в кабинете — дядя Елены был педантом и всегда разбирал почту в одно время. А дальше оставалось только дождаться нужного момента.
Ярцев ощутил знакомое волнение — то самое чувство, которое приходило, когда все фрагменты головоломки наконец складывались в единое целое. Но радоваться было рано. Нужны были доказательства, а не только логические построения.
— Елена Сергеевна, — он повернулся к женщине, которая с тревогой следила за его рассуждениями, — мне нужно кое-что проверить. А вы пока никому не рассказывайте о наших подозрениях. Особенно Борису Сергеевичу.
— Боже мой, — она прижала руки к груди, — неужели он действительно мог... Но они же дружили столько лет!
— К сожалению, дружба и деньги часто несовместимы.
Ярцев поехал в больницу. Васильев по-прежнему лежал в реанимации, подключённый к аппаратам. Лечащий врач, мужчина лет пятидесяти, согласился поговорить в коридоре.
— Странный случай, — доктор потёр переносицу. — Формально всё похоже на инфаркт, но некоторые показатели... необычные.
— В каком смысле?
— Уровень адреналина в крови был запредельным. Словно человек пережил сильнейший шок. Плюс следы какого-то препарата, который мы пока не можем идентифицировать.
— Что за препарат?
— Возможно, что-то из группы психоделиков.
Значит, Васильева не просто напугали — его отравили. Дали что-то, что вызвало панику и, как следствие, сердечный приступ.
— А каким способом могли ввести такой препарат?
— Через пищу, питьё. Или даже через кожу — есть вещества, которые всасываются при прикосновении.
Ярцев вспомнил разбитую статуэтку в кабинете Васильева. А что, если на неё было нанесено отравляющее вещество? Васильев взял фигурку в руки, яд попал в организм, начались галлюцинации...
Вернувшись в особняк, он попросил Елену Сергеевну показать осколки разбитой танцовщицы. Женщина собрала фрагменты в коробку.
— Можно отвезти на экспертизу?
— Конечно. Но что вы ищете?
— Следы отравляющего вещества.
Экспертиза заняла два дня. Результат превзошёл ожидания — на фарфоре обнаружили следы ЛСД, мощного галлюциногена. Концентрация была достаточной, чтобы вызвать у пожилого человека панические видения и спровоцировать сердечный приступ.
Теперь оставалось доказать, что именно Барков подменил статуэтку на отравленную копию.
Ярцев вернулся в театр под вечер, когда заканчивался спектакль. Барков сидел в своём кабинете, просматривая какие-то документы. Увидев сыщика, он поднялся навстречу с натянутой улыбкой.
— Максим Анатольевич! Как дела с расследованием? Есть новости о Диме?
— Есть. — Ярцев сел напротив, не снимая пальто. — Знаете, Борис Сергеевич, я разгадал загадку «Предсказателя».
— Да? — в голосе Волкова прозвучала насторожённость.
— Очень изобретательно придумано. Использовать знания о привычках друга для создания иллюзии ясновидения. А красивые письма заказать реквизитору — тоже умно.
Барков побледнел, но держался:
— Не понимаю, о чём вы говорите.
— О деньгах, Борис Сергеевич. О миллионе рублей, который вы украли при покупке шкатулки. Думали, Васильев не узнает? Но он начал подозревать, правда? Поэтому и потребовалось его убрать.
— Вы с ума сошли! — Барков вскочил, но руки его дрожали. — Я никого не убивал!
— Формально — да. Вы просто подменили статуэтку танцовщицы на точную копию, обработанную ЛСД. Знали, что Дмитрий Владимирович, прочитав ваше пророческое письмо, обязательно возьмёт фигурку в руки. Яд впитался через кожу, началась паника, сердце не выдержало.
Барков рухнул в кресло, закрыв лицо руками:
— Я не хотел его убивать... Просто хотел напугать, чтобы перестал задавать вопросы о сделке.
— А письмо с точным описанием того, что произойдёт?
— Это... это была подстраховка. Если бы Дима выжил, все решили бы, что он действительно столкнулся с мистическими силами. Кто поверил бы в отравление после такого точного предсказания?
— Очень изощрённо. — Ярцев достал телефон. — Только вы не учли, что современная медицина умеет находить следы любых ядов
Барков больше не сопротивлялся. Рассказал всё — как постепенно втянулся в финансовые махинации, используя доверие старого друга. Как понял, что Васильев начал что-то подозревать. Как решился на отчаянный шаг, надеясь, что мистическая легенда о «Предсказателе» скроет истинные мотивы.
— Театр, — горько усмехнулся он, когда приехали следователи. — Вся моя жизнь — театр. И этот спектакль тоже.
Елена Сергеевна плакала, узнав правду. Не столько от горя, сколько от разочарования — человек, которого дядя считал лучшим другом, оказался предателем и убийцей.
— Как он мог? — она вытирала слёзы носовым платком. — Столько лет дружбы...
— К сожалению, — Ярцев стоял у окна, глядя на заснеженную Москву, — деньги меняют людей. А страх разоблачения делает из них чудовищ.
Дмитрий Васильев пришёл в сознание через неделю. Врачи осторожно говорили о возможности полного восстановления, хотя некоторые последствия отравления могли остаться навсегда.
Дело Баркова получило широкую огласку. Пресса писала о «театральном убийце» и «мистическом детективе». Романов, настоящий гримёр-экстрасенс, даже дал несколько интервью, в которых рассказывал, как его имя использовали в преступных целях.
А Ярцев закрыл папку с делом и подумал, что двадцать лет в сыске научили его одному: самые страшные преступления совершают не маньяки и психопаты. Их совершают обычные люди, загнанные в угол собственной жадностью и страхом.
За окном кончался январь, а вместе с ним — ещё одна московская загадка, которая казалась мистической, но оказалась слишком человеческой.
Предыдущая глава 3: