Её звали Раиса Петровна. Сын Коля родился, когда ей уже стукнуло тридцать пять, и она растила его одна, без мужа, который «нашёл другую» на третьем месяце её беременности. С тех пор весь мир Раисы Петровны сжался до размеров одной крошечной квартиры, одной кроватки, одной школьной формы и одного выпускного костюма.
Она забыла, что значит пить утренний кофе не на бегу, а наслаждаясь. Она не помнила, когда последний раз покупала себе платье, потому что сначала нужен был Коле новый лыжный костюм, потом репетитор, потом ноутбук. Она залезала в долги, но оплатила ему курсы английского. Она боялась заводить романы, чтобы «не травмировать ребёнка». Она мыла, стирала, гладила, лечила, вытирала слёзы, сидела ночами над уроками, а потом выслушивала про «вечно ноющую мать».
Но она была счастлива. Счастлива той особенной материнской глупой радостью, когда ты растворяешься в другом человеке настолько, что перестаёшь существовать отдельно.
Коля вырос. Он стал красивым, серьёзным парнем. Получил инженерное образование, работал, приносил зарплату, иногда говорил: «Мам, отдохни, я сам помою посуду». Но Раиса Петровна даже это воспринимала как укор — значит, она плохо справляется. Она вскакивала и первой бежала к раковине.
А потом появилась Лена. Хрупкая, с острым подбородком и цепкими глазами. Раиса Петровна старалась. Она пекла её любимый наполеон, хотя сама не ела сладкого, она купила новые полотенца в ванную — для Леночки. Но Лена молча отодвигала тарелки, вытирала пыль за Раисой Петровной и тихо говорила Коле в коридоре:
— Я хочу свой дом. Я не могу жить со свекровью. Она тебя душит. Ты сорокалетний мальчик, у которого мама решает, какую кашу тебе есть на завтрак.
Коля отбивался ровно три месяца. Потом сдался.
Разговор был коротким.
— Мам, мы купили квартиру в ипотеку. Подальше, в новом районе. Нам надо своё пространство.
Раиса Петровна тогда замерла с половником в руке. Суп переливался через край на плиту, зашипел, пошёл дымок. Она смотрела на его спину, на чужую кожаную куртку (она бы выбрала ему другую, потеплее) и ничего не сказала. Только кивнула.
Они уехали в субботу, солнечным сентябрём. Лена даже не обернулась, грузя в багажник свои коробки с косметикой. Коля сказал: «Я буду звонить». И уехал.
Первую неделю Раиса Петровна ждала звонка. Она надраила квартиру до блеска, приготовила три банки его любимых солений, купила его любимый чай. На одиннадцатый день он написал смс: «Всё норм, мам. Забегался». Она ответила: «Молодец, сынок». И поставила телефон на беззвучный.
Потом она перестала мыть полы. Сначала раз в два дня, потом раз в неделю, потом — зачем? Никто не придёт. Никто не наступит грязными кроссовками на свежевымытый линолеум. Никто не скажет: «Мам, а что на обед?».
Пыль легла на сервант, на фотографии, где Коля маленький, в панамке. Посуда скопилась в раковине горой. Раиса Петровна смотрела на неё, но руки не поднимались. Она пила чай из кружки, которая была не мыта уже дня три. Ей было всё равно.
Готовить себе еду — это оказалось самым диким. Она тридцать пять лет готовила порции на двоих с горкой. А теперь нужно было налить себе стакан кефира или разогреть вчерашнюю гречку, которую она сварила на неделю, потому что включать плиту ради одной котлеты — бессмысленно. Она не понимала вкуса еды, когда ела одна. Все было пресное.
Через два месяца она перестала выходить из дома даже в магазин. Коле звонить боялась — вдруг он занят, вдруг она опять «душит своей заботой».
В квартире запахло запустением. Клубок пыли под диваном, немытые окна, серая, тяжёлая тишина. Раиса Петровна худела, лицо стало серым, как пепел. Она просыпалась поздно и лежала, глядя в потолок, слушая, как за стеной сосед сверлит перфоратором — там шёл ремонт. Там была жизнь. А здесь — нет.
Она уронила чашку и не подняла. Три дня осколки лежали на кухонном линолеуме, и она перешагивала через них, босая. Один раз порезалась, но даже не почувствовала боли. Она просто остановилась, посмотрела на каплю крови на пальце и подумала: «Красное. Как помидоры. Надо было купить помидоров».
Но не купила.
Она умирала не телом — душой. Материнство было всей её личностью. Когда убрали ребёнка — убрали смысл. Лена, сама того не желая, выдернула стержень из бетонной плиты, и плита рухнула, раскрошившись в труху.
Коля позвонил на третий месяц. Сказал: «Мам, привет. Как ты?». Она ответила тихо, севшим голосом: «Хорошо, сынок, мама готовит обед». И положила трубку. На столе перед ней не было даже хлеба.
Она сидела в темноте, в грязной квартире, в старом халате, и гладила фотографию десятилетнего Коли, который улыбался щербатым ртом.
Невестка получила свой дом.
А мать получила пустоту, которую уже нечем было заполнить.