Лето выдалось жарким и хлебным. Вся наша ферма гудела от работы с утра до ночи, но я любила это время — когда пот смешивается с запахом свежего сена, а к вечеру ноги гудят так, что хочется отдохнуть на крыльце с кружкой холодного кваса. Звали меня Настей, и было мне двадцать три года. Жила я в селе Верхние Липки, работала дояркой на местной молочно-товарной ферме и ни о чём не жалела. Руки у меня были сильные, спина прямая, а взгляд — такой, что председатель колхоза дядя Коля иногда шутил: «Настя, с тобой и в разведку не страшно».
В то утро я встала затемно — надо было успеть подоить коров, навести порядок в стойлах, а потом ехать в районный центр за новой сбруей и заодно забрать заказ для клуба. Парторг Зинаида Петровна попросила: «Насть, ты всё равно в город поедешь, забери в универмаге три отреза ткани на костюмы для самодеятельности. Деньги в конверте, смотри не потеряй».
Я засмеялась: «Зинаида Петровна, у меня карман на фартуке крепкий, не бойтесь».
Сев в рейсовый автобус, я пристроилась у окна. Рядом примостилась баба Маня с корзиной полной яиц — везла дочке в город. Всю дорогу мы болтали о своём, о деревенском: кто родил, кто женился, у кого корова заболела. Автобус трясся по разбитой дороге, и я смотрела в окно на бескрайние поля нашей «Заря коммунизма». Пшеница стояла стеной, золотая, спелая — загляденье. Гордость брала за общее дело.
В городе я быстро управилась на райпромкомбинате — взяла сбрую для конюшни (наш конь Ветер, старый боец, постоянно рвал ремни). Потом зашла в сельскохозяйственный магазин за витаминами для телят. Всё по списку. И только после этого направилась в универмаг — главный магазин района, куда мечтали зайти все деревенские девчонки. Красное кирпичное здание, высокие витрины, внутри пахнет духами и новой обувью. Для нас это был почти что московский ГУМ.
В отделе тканей толпилось несколько покупательниц. Я встала в очередь, терпеливо дожидаясь своей очереди. На мне было простое ситцевое платье, что я сшила сама, видавшие виды кирзовые сапоги — потому что после города я сразу на ферму, ну и лёгкий платок на плечах от солнца. Волосы стянуты в тугую косу. В общем, вид соответствующий: колхозница, каких тысячи.
— Девушка, ваша очередь, — сказала продавщица за прилавком.
Я шагнула вперёд и назвала свои заказы: три отреза — синий в горошек, зелёный однотонный и красная батистовая ткань для сценических костюмов. Назвала артикул, длину, даже номер партии — Зинаида Петровна всё записала аккуратной рукой.
Продавщица — дама лет сорока пяти, с уложенными в пышную причёску волосами, с яркой помадой и такой значительной грудью, что, казалось, она сама собой двигает все товары на витрине — посмотрела на меня как на пустое место. Потом перевела взгляд на мои сапоги. Потом — на мои руки с коротко остриженными ногтями (коровий массаж не требует маникюра). И я услышала то самое:
— Колхозница, ты хоть знаешь, сколько стоит это платье? — сказала она, кивнув на витрину, где висело готовое шерстяное платье в тёмно-синюю клетку. Ткань была дорогой, импортной, из ГДР. — Оно двести двадцать рублей. Не для того, чтобы коров доить.
В зале стало тихо. Баба Маня, что зашла со мной, открыла рот и так и замерла. Пара покупательниц — городские дамы в нейлоновых чулках — покрутили головами, ожидая скандала.
Я замешкалась ровно на секунду. Не от обиды — от неожиданности. Она ведь меня совсем не знала. Ни того, что я три года подряд иду в передовиках. Ни того, что меня портрет на Доске почёта района висит. Ни того, что я премию за надои получила — пятьсот рублей. За год, правда, не за месяц, но всё же. Ни того, что у меня дома в сундуке лежат и шерстяные платья, и выходное пальто, и сапоги хромовые — берегу для праздников и в райком партии.
— Девушка, извините, — тихо сказала одна из покупательниц, рыженькая в очках, — может быть, я дальше…
Продавщица махнула на неё рукой:
— Постойте, я сейчас с гражданкой разберусь. Вы, — она снова повернулась ко мне, — вы вообще понимаете, где находитесь? Ткани вам нашей мало? Приезжают тут, потом носки в носках…
Я могла бы заплакать. Могла бы нагрубить. Могла бы развернуться и уйти, проглотив обиду. Но я была дочерью своей земли — земли, которая кормит страну. Земли, которая не терпит слабаков.
— А вы, — сказала я спокойно, так спокойно, что у бабы Мани глаза стали по пять копеек, — вы знаете, что Указ Президиума Верховного Совета о награждении орденом Трудового Красного Знамени передовиков сельского хозяйства вышел в прошлом месяце?
Продавщица опешила. Такой поворот она не предусмотрела.
— И вы знаете, — продолжала я, не повышая голоса, — что первую премию за рекордные надои я отдала на строительство нового родильного дома в Верхних Липках? Двести тридцать рублей. Это больше, чем ваше платье.
За прилавком продавщица слегка побледнела. Но упрямство городской спеси не отпускало её так быстро.
— Ну и что? — фыркнула она, поправляя воротник халата. — Сельское хозяйство — это одно, а культура — другое. Вы, может быть, и свиней разводите прекрасно, но шелкá вам рано носить.
Вот тут я улыбнулась. Широко, по-деревенски, с ямочками на щеках. Она не знала, что в прошлом году я окончила курсы по крою и шитью в районном Доме культуры и что ситцевое платье на мне — не базарная халтура, а авторская работа с втачным рукавом и фигурной вытачкой, которая делала мою фигуру стройнее.
— Тётенька, — сказала я ласково, и это «тётенька» её добило окончательно, — вы бы сначала посмотрели, с кем говорите. Я Настя Лебедева, звеньевая доярок колхоза «Заря коммунизма». Моя бригада в этом году надоила на тридцать процентов выше плана. Меня председатель райисполкома лично благодарил. А вы говорите про какие-то шелка. Да за эти три отреза я сейчас заплачу полностью, из своего кармана, и даже сдачи не возьму.
Достав из кармана фартука (который Зинаида Петровна назвала «крепким») деньги, я медленно, с особым достоинством пересчитала купюры на прилавке — трёшки, пятёрки, красненькие десятки. В конверте было на ткань, но я добавила из своих — тех самых, отложенных на «чёрный день».
— А знаете, — добавила я, пока продавщица, трясясь, пробивала чек, — я ведь тоже хотела то платье купить. В подарок сестре — она у меня в медицинском учится, на практике в вашей городской больнице лежит. Но теперь не буду. Потому что такую продавщицу, как вы, одевать не для кого.
Баба Маня за моей спиной не выдержала и громко хлопнула себя по коленке:
— Ах, Настя! Вот это я понимаю! Всю вы их!
Покупательницы захихикали. Рыженькая в очках подошла ко мне и тихо сказала:
— Девушка, вы молодец. Я бы так не смогла. А эта дама… — она кивнула на продавщицу, которая теперь мелко и сосредоточенно складывала ткань, избегая смотреть кому-либо в глаза, — она у нас грубиянка известная. В прошлом месяце женщине с ребёнком отказалась пелёнки показать, потому что «рабочий день уже заканчивался». Мы на неё жалобу писали.
— Напишем ещё одну, — сказала я, пряча чек и свёртки в сумку. — Обязательно напишем. И не одну.
Я вышла из универмага, держа голову высоко. Настроение было боевое. На автобусной остановке баба Маня напекла мне своих яиц (два, варёных, ещё тёплых), и мы молча сидели, ждали автобус. Я думала о том, что иногда стыдят тебя не за дело, а за вид. И что важнее — не как ты выглядишь, а кто ты есть и что сделала.
В автобусе я развернула ткань. Синий в горошек — для солистки хора, Варьки Шумиловой. Зелёный — для баяниста дяди Паши, ему на рубаху. Красный — для финального выступления, когда поют «Катюшу» и у всех такие лица, что плакать хочется от гордости.
На следующий день я написала письмо в книгу жалоб универмага. Без злобы, по делу: указала дату, время, фамилию продавщицы (я её незаметно прочитала на бейдже — Серова М. И.). Написала, что хамство и высокомерие не украшают работника торговли. И что колхозники — не быдло, а те, кто кормит всю страну, и в том числе госпожу Серову с её дорогими платьями из ГДР.
Через две недели в районе прогремело — Серову уволили. Кто-то говорил, что я её «заложила». Кто-то — что жалоб было много, а моя стала последней каплей. Мне было всё равно. Я загружала сено в телегу и думала о другом: как бы новые кормушки в тёплом коровнике поставить до холодов.
Осенью приехала комиссия из области — смотреть, как идёт уборка. Председатель дядя Коля меня вызвал:
— Настя, тут к тебе товарищ из обкома. Познакомься.
Оказался тот самый рыженький из универмага! Помните, который в очках? Только не женщина, а молодой человек — секретарь райкома по идеологии, Виктор Сергеевич. Он меня сразу узнал.
— Ах, та самая Настя из Верхних Липок, — засмеялся он. — Вы знаете, после нашей встречи я лично провёл работу с директором универмага. Ситуация исправлена. И вас хотели даже грамотой отметить за активную гражданскую позицию.
Я покраснела.
— Никакой грамоты не надо, Виктор Сергеевич. Лучше б новую электродойку нам в коровник — старая уже дышит на ладан.
Виктор Сергеевич засмеялся ещё громче. И — представьте себе — через месяц нам действительно привезли новую дойку. Специально под мою бригаду.
А платье то клетчатое я в итоге купила. Только в другом магазине, в другом городе. И подарила его не сестре — она рация себе купила в подарок, а говорят, врачам нужнее — а оставила себе. Надела один раз — на районный праздник урожая. И когда выходила на сцену получать переходящее Красное знамя, в зале аплодировали так, что стёкла дрожали. И я думала: вот оно, настоящее богатство. Не в платьях. В уважении. К себе и к труду своему.
А та продавщица, Серова М. И., потом устроилась на хлебозавод — упаковщицей. И говорят, стала тише воды, ниже травы. Учила новых работниц: «Не судите по одёжке, люди, по одёжке — обожжётесь». Жизнь — лучшая учительница.
И я до сих пор помню тот день, её слова: «Колхозница, ты хоть знаешь, сколько стоит это платье?» Знаю, голубушка. Знаю. И себя я знаю. И цену свою знаю. И она выше любого швейного изделия.